Давай во что-нибудь поиграем, говорит Дюк; конечно, говорю я, давай во что-нибудь поиграем. Во что будем играть? Н-да, говорит Дюк, Бонни и Клайд явно не подходят. Но как насчет Буч Кэссиди и Сандэнс Кид? Конечно, говорю я. Кто есть кто? Дело не в этом, говорит Дюк. Он стоит на солнце рядом со мной перед входом в банк; он бросает сигарету в пыль и ухмыляется и держит ружье, — я уверен, что это винчестер. На Дюке очень пыльный пыльник. Я откидываю свой собственный пыльный пыльник и, как и следовало ожидать, нахожу справа и слева на бедрах по револьверу. Я беру их в руки. Они намного тяжелее, чем я мог бы предположить, и выглядят совсем по-другому. Ствол очень длинный. На металле чеканный узор, под стволом железная палка, о функциях которой я имею весьма слабое представление. Кажется, и барабан не отскакивает в сторону, как я думал, а заряжается спереди через маленький клапан. Интересно. И очень тяжело. Я спрашиваю себя, неужели раньше ковбои всегда имели теннисную, вернее револьверную, руку. Дурацкий вопрос, совсем не к месту, говорит Дюк. Он прав. Какая разница, револьверы всегда приятны, хотя (или именно потому что) они тяжелые. Let's go in, говорю я Дюку. Откуда это? Ниоткуда, говорит Дюк, это «House of the Dead-1»и к делу не относится. О'кей, говорю я, и все равно давай зайдем. Да, говорит Дюк и бьет по двери, которая распахивается внутрь и при этом скрипит. Мы заходим. Дюк идет рядом со мной. Manos arriba, кричит он. Здесь полутьма, мои глаза все еще помнят солнце. Пахнет деревом. Я делаю небольшой разбег, половицы пружинят, я запрыгиваю на прилавок перед окошечком кассы, который тоже пружинит, и сверху целюсь правым револьвером в темного человека с усами, сидящего за не очень высоким стеклом. Стекло матовое. Мужчина испуган. Manos arriba, говорю я ему и в качестве эксперимента стреляю из левого револьвера в потолок. Выстрел чуть не вырвал револьвер у меня из руки — она ведь такая слабая, я правша, — и я пугаюсь. Усатый человек пугается еще больше. Я смотрю на Дюка. Дюк держит под прицелом двух дам и одного парня, все трое подняли руки. Я держу револьвер у головы усатого человека. Человек боится. Деньги, говорю я, потому что не знаю, как по-испански называются деньги. Наверное, он все равно меня поймет — что еще я могу от него хотеть. Человек меня понимает. Торопись, говорит мне Дюк и ухмыляется ухмылкой бродяги прямо в лицо даме. Дама смотрит робко. Я слегка подталкиваю своего усатого дулом револьвера, чтобы придать ему ускорение. Он получает ускорение и упаковывает бумажки, очень большие пестрые бумажки, в холщовые мешки. При этом он покрывается потом. Потому что жарко. И тихо, слышно только жужжание мух и шуршание денег. Bay, говорю я, хватаю мешки и прыгаю на пол. Bay. Давай сваливать, Дюк. Да, говорит Дюк, и мы идем к двери спиной вперед, плечом к плечу и смотрим вдоль стволов на людей, которые, подняв руки над головой, смотрят, как мы сваливаем. Уходим, говорит Дюк и взлетает в седло; я прыгаю в свое седло, мешки передо мной, один револьвер все еще в руке, другая держит поводья. Дай резинку, кричу я. Откуда это? «Дикое сердце», кричит Дюк. Мы скачем галопом по пыльной дороге, сначала мимо пыльных деревянных домов, а потом по пыльным равнинам. Чувство замечательное. Ветер пыльный и горячий, так и должно быть. Дюк скачет рядом со мной. Он ухмыляется. Bay, говорит он.
