Весь день она проверяла компьютер каждый час, заставляя себя не делать этого чаще. Ничего, снова ничего. И на следующий день, и на следующий. Она проживала эти дни, словно водолаз – медленно и неуклюже, чувствуя, как в душе нарастает страх. Она расплывчато отвечала Оливии и Эндрю, когда они спрашивали о детях, об ужине, о доме. Все было кончено. Она подвела его, и он исчез. Итак, что ей теперь делать? Зачем жить? Когда во второй половине четвертого дня зазвонил телефон, она вскочила и побежала: иногда он звонил, когда Эндрю днем не было дома. Но это оказалась Эйми, предложившая встретиться. Кейт согласилась. Пойдя в город, она могла пройти мимо телестудии. Может, случайно его встретит. Она положила трубку, злясь, что Дэвид довел ее до такого отчаяния.
Эйми опоздала. Это было не удивительно. В городе часто бывало трудно найти парковку. Кейт все это время маниакально думала о Дэвиде. А вдруг он никогда больше не позвонит? Неужели все действительно кончено? Этого не могло быть. Ей нужно было, чтобы этого не произошло. Когда приехала подруга, Кейт сразу поняла, что что-то не так. Эйми была мертвенно-бледна, руки тряслись, взгляд остекленевший и рассеянный. Она похудела с последней встречи с Кейт, ее лицо осунулось, а профиль стал похож на птичий.
– Эйми?
– Прости, – рассеянно ответила она.
Рассеянность была совсем не похожа на Эйми. Она всегда была решительной, даже если выбирать приходилось между плохими вариантами.
– Иди сюда, садись. Что случилось?
В голове роились ужасные мысли. Может, Дилан заболел? Или сама Эйми?
– Дневной стационар, – откашлялась Эйми. – Дилан потеряет на него право, когда ему исполнится девятнадцать. Так сказала та сука из социальной службы.
– Что? Они должны что-нибудь для тебя найти!
Кейт уже думала о специальных школах для Кирсти – тех, куда детей возят, собирая по домам на микроавтобусе с пандусом сзади. Ей сказали, что после достижения школьного возраста дочь получит право на дневной стационар – целый день передышки время от времени. Мысль о возможности потерять это, надежду на хоть какую-то будущую помощь, которая поддерживала ее последние четыре года… О таком она и подумать не могла.
– Только если будут свободные места.
– А если не будет?
– Сиделки. Может быть, даже раз в неделю, – рассмеялась она печальным и сухим смехом, которого Кейт никогда прежде от нее не слышала: Эйми всегда смеялась во все горло, словно желая выразить всю нелепость своего положения. – Кейт, я не справлюсь.
– Дорогая, они что-нибудь найдут. Я уверена. Или его отец может заплатить…
– Я уже просила. Денег нет. Спортзалы разоряются – он считает, что будет экономический кризис. Поэтому он со своей «мисс стоячие сиськи» переезжает в Испанию. – Эйми обхватила голову ладонями. – Лучше ведь уже никогда не будет, да? Это все навсегда.
Кейт открыла рот, чтобы возразить, но подруга была права. Пока Дилан жив, все всегда будет именно так, и никто не придет на помощь.
– Мы будем писать письма. Должны же быть благотворительные организации или еще кто-нибудь.
Эйми уныло кивала на предложения Кейт.
– Ага… Не знаю, – она вскинула голову. – А тебе никогда не приходило в голову, что это слишком? То есть… слишком жестоко по отношению к ним, к тебе. Как бы… тебе не хочется однажды просто обнять их и уснуть? Дилан… Ты знаешь, какую боль он испытывает каждый день? Иногда, когда мне не удается ее унять, он колотит меня. И все время становится только хуже и хуже. А теперь мы с ним останемся вдвоем в этой квартире и… иногда мне хочется, чтобы все закончилось.
– Как Сильвии Плат, – рассеянно произнесла Кейт.
Позднее она и сама не могла понять, почему это сказала. Может быть, она не вполне понимала, о чем они говорят или насколько этот разговор далек от гипотетического. Она была слишком рассеянна, изо всех сил отгораживаясь от того факта, что от нее ушел Дэвид.
– Кому? – спросила Эйми.
В голове Кейт промелькнула мысль: «Оливия бы знала».
– Одной поэтессе. От нее ушел муж, она впала в депрессию, потом написала стихотворение, в котором размышляла о том, чтобы забрать детей с собой.
– И она это сделала?
– Нет. Она сунула голову в духовку, но законопатила двери в детскую, чтобы они не пострадали.
– А она?
– Ну… в общем, она умерла.
– Ой! – Эйми обеими ладонями схватилась за голову, растягивая кожу на лице. – Боже правый, Кейт! Ты часто об этом думаешь?
Кейт погладила подругу по руке.
– Должно быть что-то, что мы можем сделать. У меня еще остались связи среди журналистов, – она подумала о Дэвиде, но отмахнулась от этой мысли. – Надежда есть всегда.
– Не знаю.
Они заказали чай. Эйми к своему даже не притронулась, и Кейт уходила с тревогой, но в полной уверенности, что каким-то образом помогла подруге взглянуть на все под другим углом. Возможно даже, она была довольна собой, понимая, что некоторое время не уделяла Эйми достаточно внимания.
