Воспоминания, как череда бесконечно сменяющихся кадров, резко и быстро вспыхивали в голове, заставляя его ощущать ни с чем несравнимую муку. Он помнил каждое её слово. Каждый жест. Каждую эмоцию на лице. Помнил, как она умоляла не оставлять её. И надежду, которая при этом горела в синих глазах. Он помнил её голос. Её прикосновения и дыхание. Её губы. Стук сердца, как самую прекрасную колыбельную и запах, как воздух, который был ему необходим. Он не смог бы забыть всего этого, даже, если бы заключил сделку с Дьяволом, потому что невозможно было забыть то, чем ты дышишь. Вот, почему ему суждено было помнить. Помнить, но больше не иметь возможности коснуться; почувствовать; увидеть. Помнить до конца своих дней. И до самой смерти испытывать нестерпимую боль, которая долгие годы будет нещадно рвать его изнутри.
Дарен обхватил руками голову, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, но их поток уже невозможно было остановить.
Эхо становилось громче. Голоса начали раздаваться в сознании одновременно, сливаясь в единый истошный и мучительный звон.
– Уйди!!! – Дарен закричал, что есть мочи и резко перевернул стоящий рядом столик, заставляя стекло с треском разбиться. Он вновь стиснул руками голову, зажимая её в ладонях сильнее, а затем обессилено опустился на колени. Он не боялся боли, но страшился того, как эта боль его меняла. Вынуждая становиться слабее и уязвимее, она отнимала единственно важное, в чём он всё ещё находил причину держаться –
Гум голосов начал стихать, но тянущее чувство в груди лишь усиливалось. Дарен старался дышать, прислушиваясь к каждому новому удару сердца, но его ритм ещё никогда не отзывался внутри такой бесовской болью. Ещё никогда ему не было настолько мерзко и противно от самого себя. Еще никогда он не ощущал такой сильной вины. Ещё никогда не хотел так отчаянно продать свою душу адскому пламени и гореть в нем, желая ощутить на себе вес всех своих грехов – особенно, этого. Этот был самым тяжелым. Самым страшным и непростительным. Это был его восьмой смертный грех. Его личное окаянство, в котором он каялся всем сердцем – пускай черствым и ожесточенным, но тем сердцем, которое любило Её. И без которой каждое мгновение жаждало остановиться.
Эбби брела по улице, изо всех сил пытаясь не дать своему ослабленному телу растянуться на асфальте. Она обнимала себя руками и едва волочила ноги, ощущая, как по щекам всё ещё льются соленые слезы. Ей хотелось кричать. Громко, пронзительно и исступленно. Но она молчала, понимая, что не может позволить такой огромной боли врываться наружу полностью – это сломает её; превратит в бессердечную куклу, неспособную испытывать ничего, кроме обреченности и всепоглощающей, разъедающей душу пустоты.
