– Ему конфет наоставляли, уже складывать некуда. Я скоро сама все съем, а мне нельзя, фигура не простит, – разоткровенничалась Ильич и зашаталась дальше, как бочка нефти по волнам.
Аню тоже зашатало, но не автобусом, а чем-то другим. Ей казалось, что в животе у нее разверзлось летное поле и неизвестно откуда взявшиеся полчища пророчеств-истребителей залетают ей прямо в рот, чтобы разбиться о брюшную посадочную полосу. Обидно было, что летчики даже не старались как-то пилотировать, просто на огромной скорости впечатывались в асфальт и горели. И чем больше их было, тем жарче раздувался пожар. Аня чувствовала, как эти истребители и правда истребляют ее. Она уже попробовала сосчитать до четырех и обратно, но это работало в ситуациях средней паршивости. В нынешнем же положении, когда самолеты спокойно залетали уже и через глаза, и через нос и взрывались ядерными грибами в самом мозгу, считать было мало – нужно было действовать.
Аня никогда не могла поймать тот момент, когда из темноты к ней приходило решение. Для простоты можно было бы соврать: мол, какой-то голос нашептывал ей, что делать. Но голоса не было. Было обыкновенное понимание. Кристально четкое, однозначно правильное. На этот раз Аня знала, что ей нужно удариться о стекло лбом, тогда ад выключится, как выключается микроволновка, – дзынь. Аня ударилась, а потом снова ударилась. Ударилась еще раз. Руки Вадика повели ее за плечи назад, но Аня зло отшвырнула их и опять стукнулась лбом о стекло.
– Слышишь меня? – принес влетевший в ухо истребитель голос Вадика.
– Бедная девочка, как укачало, – в другое ухо пожаловалась завучиха. – Везут как бревна. Леша, скажи ты уже этому шоферу несчастному, пусть остановит. – И, не дав географу проявить себя, Ильич затребовала остановку сама: – Стой, водятел! Вам права авансом, что ли, выдают? Тут приступ у человека, посадят нас всех, а тебя в первую очередь.
Автобус наконец затормозил, Аню вывели подышать. Завучиха махала в лицо какими-то папками и требовала пить воду. Эта деятельность успокаивала в первую очередь саму завучиху, потому что Аня и так успокоилась, но не от воды и не от свежего воздуха. Каким-то чудесным образом Ильич приплела сюда эпилепсию. Аня ничего подобного про себя не подтверждала, но завучиха все равно продолжала рассказывать всем про дальнюю родственницу, и как у той припадки, и пена изо рта, и что по сравнению со всем этим сейчас, можно сказать, пронесло.
– Не смешно вообще, – предъявил Ане Вадик, как только класс снова затолкали в автобус, и демонстративно уставился перед собой.
Аня съежилась и отвернулась к окну, где неприкаянная Россия мчалась мимо голыми елками и березами, вся выставленная напоказ, как душевная проститутка, с которой секс никакущий, но поговорить после – такой кайф: все равно что с мороза окунуться в горячую ванну.
Дождь все не переставал, длиннющие дворники, как тараканьи усы, лихорадили по лобовому, крест на четках качался в такт неровностям дороги и цокал о стекло. Аня почувствовала, как остывает. Натянула шапку, спрятала в карманы руки, но холодило откуда-то изнутри. Как будто в ней самой пораскрывали двери и устроили сквозняк. Вадик, по-прежнему глядя исключительно перед собой, вытащил из рюкзака термос и ткнул им Ане в бок. Аня молча приняла дар, глотнула. Крепкий бергамот с сахаром. То, что нужно.
Вдруг Аня увидела всю эту ситуацию со стороны и поперхнулась. Не чаем, конечно, а ужасом очевидного. Вот она трясется в этом жалком автобусе под гомон одноклассников. Она, которая не любит походы, людей и сырость. Зачем? Затем же, что и Ильич? Неужели они обе оказались в этом не-дай-никому-боже-положении?
Аня быстро вообразила себе будущее. Вот она гордо молчит о своей высокой-как-Останкинская-любви. Вот тайно ревнует Неустроева к-каждому-кусту. Вот пишет по ночам плачевные стихи-о-сердце-которое-кровит. Вот Вадим случайно-неслучайно находит одно из таких стихотворений. Ему, разумеется, ничего-этого-не-надо. На почве безответчины Аня скатывается по всем предметам, проваливает экзамены и идет кассиром в-ближайший-к-дому-продуктовый. Там начинает краситься синими тенями, жиреет от вечного сидения на стуле, окончательно сколиозится. Возможность проносить мимо кассы алкоголь делает из нее местную святую. К ней так и обращаются – Святая Анна. В тридцать она теряет молодость, здоровье и самоуважение. В один прекрасный день Неустроев приезжает в Киров из какой-нибудь столицы. Не-то-что-сейчас – красивый, успешный и в очках. Он – доктор каких-нибудь наук-о-смерти. Его носят на руках, печатают в толстых журналах, приглашают-даже-на-телевидение. Вадим заходит в Анин продуктовый, покупает самое-дорогое-что-нибудь и с вежливой печалью в глазах говорит, что рад был повидаться.
– Приехали! Вещи не забываем! – орнула Ильич на весь салон, вернув Аню из тридцати в законные семнадцать. Аня быстро сунула термос Вадику в рюкзак и пулей вылетела из автобуса.