– Правда? Не верю своим ушам! – Иван приподнялся в постели, Ивану захотелось броситься к этой маленькой потрясающей женщине и обнимать и целовать ее от счастья предстоящей, такой длинной, встречи. – Это потрясающе! Я закачу тебе такой вечер, такой ужин! Ты не забудешь эти дни никогда, обещаю!
– Было бы сказано, я верю… Ну все, я пошла, – Юля наклонилась к Ивану, еще раз страстно поцеловала его в губы и вышла из «дежурки».
Иван еще долго лежал с открытыми глазами, вспоминая их пролетевшую любовь; постепенно веки затяжелели, мысли разбежались в разные стороны и он уснул.
И это ночное дежурство прошло спокойно, только под утро, когда пора уже было прозвенеть будильнику, «скорая» притащила очередную бабушку после купирования отека легких.
Иван Николаевич неспешно осмотрел и описал болезную и пошел в душевую, где стал приводить себя в порядок. Побрился, вымыл голову, принял душ.
Сдав дежурство на ежеутренней «планерке» во главе с главнюком, Иван потащился в свою геронтологию. Думки вновь заострились на Евсеевой. Решение по применению лекарственного препарата принято, надо только опять незаметно влить его в капельницу. В выходной день это сделать проще. Может, потянуть до воскресенья? Нет, клиенты просят ускорить процесс.
На мгновенье Ивану стало страшно.
Быстрее обычного сделав обход, Иван тихонечко пробрался в отделенческую аптеку и засунул под халат коробку с лекарством. Теперь надо было в два двадцатиграммовых шприца набрать из ампул препарат. С первого раза дозы может не хватить, придется повторять процедуру три-четыре раза. Иван, в своем роде, производил страшный эксперимент по изобретению средства убийства. Страх опять обуял его, как горячей волной накрыл с ног до головы. Прошло. Адреналин истощился. Как только Иван подпускал в сердце к себе совесть, становилось до безобразия плохо на душе, даже физически. Вон совесть из сердца! Как говорил один его приятель, в старые еще времена, жизнь – как кино: смерть – это конец фильма, а аборт – «кина не будет».
В душевой он набрал в шприцы лекарство, по дороге в процедурку рефлекторно глянул в палату, где лежала его жертва. Пустую коробку из-под лекарства решил выбросить где-нибудь в другом месте. А лучше – сжечь дома.
В процедурной медсестра Тома заканчивала заправку систем. Иван Николаевич зашел к ней, посидел, поболтал ни о чем, пошел в ординаторскую, сел за комп. Пришлось написать один эпикриз, пока Тома выйдет с первой партией заправленных капельниц, с его места дверь в процедурную видна хорошо.
Вот Тамара вышла, неся в руках две стойки с капельницами. Иван поднялся и пошел в процедурку. Никому из врачей, сидящих в ординаторской, нет ни до кого дела в течение дня. Столько писанины, домой брать не хочется, потому надо успеть до конца рабочего дня. Врачихи даже привыкли переодеваться, не выгоняя из ординаторской врачей-мужчин. И наоборот.
В процедурной никого не было. Иван подошел к столику с подписанными бутылочками, нашел две евсеевские, повернулся спиной к входной двери, достал шприцы и быстро добавил в обе бутылки заготовленное лекарство.
Все прошло спокойно, никто не заходил. Иван сел на кушетку, будто ожидает Тому, достал мобильник и позвонил своей единственной близкой приятельнице, здесь, в больнице, не считая любимой Юлии, единственной женщине-хирургу, Ирине Юрьевне, с предложением пойти подымить. Та пригласила его подняться за ней в хирургию, она скоро закончит писанину.
Зашла Тамара за следующей порцией капельниц. Иван Николаевич спросил ее что-то малозначительное, получил ответ и вышел из процедурки. Потихоньку пошел в хирургию.
В ординаторской хирургического отделения сидели трое. Точнее, двое сидели за столами, Ирина Юрьевна и Степан Савельевич, старейший врач больницы, на диване лежал травматолог, лицом к работающему телевизору, и откровенно спал, посапывая, распространяя вокруг себя амбре вчерашнего застолья.
– Привет, хирурги! – Иван Николаевич сразу подошел к Ирине.
– Привет, терапевт, – откликнулся Степан Савельевич, а Ирина только мотнула головой.
– Как жизнь, молодежь? – вопрошал старик.
– Да какая же мы молодежь, Степан Савельевич? – ответил Иван. – Еще чуть, и на пенсию.
– Так уж и на пенсию! Работать будешь, не хватит тебе пенсии.
– А Вы чего не идете? – подала голос Ирина. – У Вас же и степень, и выслуга, небось лет пятьдесят.
– Ирина Юрьевна! Вы недопонимаете остроты момента. Сил мне хватает, работу люблю, куда вы без меня, да и, верно, пенсия к зарплате – и я в махровом халате.
– А чего ты, Савельич, с больными постоянно ругаешься, орешь на них? – подал хриплый свой голос, не открывая глаз, травматолог Сан Саныч. – Значит, не все в порядке в датском королевстве?
– Так Саша, тупые они все, тупые! Дебилы с лицами народа. Как можно так себя не любить, запускать свои болячки до летального исхода, – Савельич аж побагровел от злости. – Ни хира не понимают! Двадцать первый век на дворе! А они выглядят как крестьяне двадцатых годов прошлого столетия! На прием к доктору приходят не помывшись… Тьфу! Темнота!
