Женька запрокидывает голову, глядя ввысь. Она хорошо помнит самое важное из своих решений, самое сильное и неудержимое. Это тоже было глубокой летней ночью, незадолго до рассвета. Через пару недель ей должно было исполниться восемнадцать, школа была позади, а аттестат, наполненный сплошь тройками, уже на руках. Сельскохозяйственные поля недалеко от крохотного села в Республике Адыгея казались бескрайними, одиночество всеобъемлющим. Она приехала на бабушкином старом велосипеде к телевизионной вышке и, легко миновав неубедительные ограждения, влезла на самый верх. Воздух был теплым, слезы горячими. Мысли буйными, а ненависть к каждой живой частичке вокруг такой жгучей, что шипела кожа. За полгода до этого Женька уже пыталась покончить с собой, но тогда это был истерический крик о помощи, а не твердое намерение умереть. Лезвия доисторической бритвы отца, запах плесени и хозяйственного мыла в ванной комнате. Удушающий страх и едва уловимый проблеск надежды, что все изменится. Фомушкина хотела напугать отца и достучаться до бабушки. Хотела, чтобы они заметили ее и вспомнили: она всего лишь ребенок, требующий заботы, внимания, жаждущий помощи и поддержки, а не заслуживающий одних упреков и тумаков. Дело было сделано, как только со двора донесся хлопок тяжелой железной калитки и захрустел снег на неочищенной дорожке, ведущей к дому. Боль шокировала, но, увидев глаза родителя, полные беспомощного ужаса, Женька почувствовала себя лучше. Три секунды, ровно три на то, чтобы поверить в несокрушимую родственную связь, а после разочароваться и разорвать ее навсегда. Отец выхватил лезвие, размахивал им и кричал, нещадно вспарывая кожу на груди, плечах и предплечьях дочери, пока она пыталась защищаться. Слов было много, и каждое осело в ранах, что позже затянулись и превратились в шрамы. Женю выходила бабушка, не зря столько лет медсестрой проработала в местной больнице, но ничего не изменилось. Отец пил, бил, пропадал и появлялся, чтобы отоспаться и начать все по новой. Бабушка причитала, терпела, лечила синяки внучки и умоляла ее никому не рассказывать, понять и простить. Женя ненавидела все: жестоких родных, безразличных знакомых, бесперспективное село. Саму жизнь. Пустую, отвратительную и темную, как пыль на дне лужи. И на той вышке с твердым решением все закончить в полном одиночестве она пыталась представить, что будет дальше. Воображала боль сломанных костей, если ей не повезет умереть мгновенно, горестный вой бабушки, перешептывания соседей, отца, получающего новую уважительную причину для запоя, и вдруг осознала, что это совсем не то, чего она хочет на самом деле. Если ее не станет, это ничего не изменит. Не послужит ни уроком, ни наказанием для тех, кто сделал ее жизнь невыносимой. Отцу плевать, да и бабушка наверняка будет носить траур лишь на людях, чтобы не упасть в их глазах еще ниже и получить еще одну порцию сочувствия. Тело Жени похолодело, пот выступил на коже, затушив все ощущения. Мысли стали ясными, а разводы облаков на розовеющем небе четкими. «Зачем умирать назло, если назло можно жить?» – подумала Фомушкина, спустилась с вышки, вернулась домой, собрала вещи и уехала первым автобусом в Краснодар.
Оглядевшись, Женька понимает, что прогулка по воспоминаниям завела ее в незнакомое место. Приходится открыть карту, чтобы сориентироваться, и мобильный тут же учтиво сообщает, что остался всего один процент заряда аккумулятора. Палец скользит по экрану, мелькают названия улиц, предприятий, магазинов и увеселительных заведений. Одно из них и привлекает внимание – «По душам». Не так уж и далеко, три квартала вверх, два вправо. Если поторопиться, можно успеть к закрытию. Фомушкина ускоряет шаг, каблуки босоножек стучат по тротуару. Пальцы тянутся к вороту платья и по привычке находят один из выпуклых шрамов. Нельзя избавиться от прошлого, оно уже случилось, но вот будущее не определено, а значит, есть шанс все перекрыть. Так же как татуировки Жени скрывают шрамы, ее поступки и решения укрывают боль и страх юности. Теперь никто не может ее обидеть, предать или бросить. Никто не может похвастаться властью над ее жизнью. Никого и никогда она больше не подпустит так близко в духовном смысле, чтобы захотеть удержать. И каждый раз, подтверждая эту установку действиями, она чувствует себя сильнее. Жаль только, что не чище, но это не то чтобы сильно ее волнует.
Вот уже виднеется знакомое пустое крыльцо. Женя взбегает по ступеням и смело дергает дверь бара, но она заперта. Фомушкина разочарованно фыркает и, недолго думая, а если точнее, вообще не думая, принимается тарабанить по дверному полотну, не жалея сил. Проходит минута, две. Надежда на приятное завершение вечера уже угасает, как со стороны вдруг раздается недовольной голос, от звука которого Женя мигом расплывается в улыбке:
– Не видишь, закрыто. Ты слепая или тупая?
Женька отшатывается от двери и поворачивает голову. Всего в паре метров от входа стоит знакомый бармен, одетый во все черное.
