Враги выглядели парнями тертыми, при этом хорошо вооруженными. Как взять их без шума и пыли? Особист, проявив радушное гостеприимство, разместил их в землянках танкового полка. Правда, заранее проинструктированный старшина роты пустить туда гостей отказался, пока те не пройдут санобработку в бане.
Диверсанты, вынужденные играть свою роль, пошли в баню. Правда, выставили часового. Ему боец приданного особистам взвода дал кулаком по голове и успокоил. А потом повязали в бане и всю группу. В ранцах была взрывчатка.
— Ну и устроил ты им банный день! — восхитился я.
— Баня — это русское секретное оружие! — хмыкнул особист. — А сами как насчет баньки?
— Не, у меня нет ни времени, ни тротила в мешке…
И опять — поезда. Бесконечные потоки техники. Перестук колес. Раскисшие от дождя грунтовые дороги. Война.
Только что кончился дождь, который не переставая шел трое суток. Я прибыл на станцию Железянская. Она была определена мной заранее как возможный объект интереса противника.
Особый отдел местного гарнизона располагался в деревянном особняке с мезонином в центре города, под крышей которого еще висела покосившаяся вывеска «Рыбмясоснаб».
Начальник Особого отдела гарнизона, хмурый, с красными от недосыпания глазами лейтенант госбезопасности Алибеков обрадовал меня:
— Рация вражья у нас работает.
— Кто сказал?
— Отдел радиоконтроля областного управления НКВД определил. Но локализовать не смогли. Выходят с разных точек. Три выхода точно было.
— Когда был первый выход?
— Неделю назад. Но радиоконтроль только позавчера определил четко, что передача идет из наших окрестностей.
— Представляешь, сколько за неделю они тут разнюхать могли!
— Представляю. Докладывал наверх. Работаем.
Он затравленно и зло посмотрел на меня — мол, гусь московский, весь такой чисто выбритый и отутюженный. По тылам всю войну ошивался и фронта не нюхал, а все туда же — учить лезет.
— Ты в курсе, что через несколько дней начинается наращивание группировки на этом направлении? — поинтересовался я.
— Нет.
— Ожидается. И до этого времени радиоточку надо снять.
— Но как?
— Снимем…
Группа Кургана уже больше недели собирала информацию по Железянскому транспортному узлу и передавала в «Сатурн». Там ее оценили чрезвычайно высоко. И рекомендовали до особого указания не сниматься с места и продолжать вести разведку. То есть заперли их здесь бессрочно.
Курган отлично помнил первоначальную установку — две недели. Когда Вебер говорил это, то прекрасно понимал, что группа вряд ли продержится дольше. Похоже, Берлину позарез нужны были их разведданные, и ради них они готовы были заставить работать группу вплоть до неизбежного разоблачения.
Меньше всего Кургану хотелось попасть в лапы НКВД. И он никогда не заставит себя раскусить зашитую в воротник ампулу с цианистым калием. Просто не способен сам свести счеты с жизнью. Потому что вся его жизнь была направлена на выживание любой ценой.
За десять дней резидентура вполне освоилась в Железянске. Агенты вскрыли систему охраны и контроля на подступах к станции и железнодорожному полотну. Знали, где и когда лучше вести наблюдение, как отбрехаться от военного патруля.
Каждое утро они нагружались инструментами и шли по проводам. Благо Локоть был связистом — именно он в разведшколе проводил перед заброской уроки по этой дисциплине. И даже умудрился отремонтировать линии связи на двух направлениях, за что удостоился благодарности от комендатуры.
В каждом выходе разведчики собирали информацию. А еще отвели от основной телефонной линии провод и стали прослушивать переговоры, но это быстро утомило. Нужно сажать бригаду слухачей, дабы выудить из потока слов и отборной ругани жалкие крупицы информации.
В общем, они работали, и им все сходило с рук!
Возвращались посланцы абвера в дом, ставший их базой, поздно вечером, в грязных сапогах и промокшей от дождя форменной одежде Наркомата связи. Их грело, что информация собрана, и радиопередача на «Сатурн» прошла.
Им удалось обосноваться еще на одной точке. На отшибе, в лесном массиве, километрах в двух от железнодорожного полотна стоял окаймленный лесами и болотом хутор. Там жил бывший путевой обходчик с женой.
Место отличное. Немножко пройти — и с пригорка открывался вид на железную дорогу. И можно было с помощью бинокля любоваться на движущиеся эшелоны. Тут же шла телеграфная линия, которую «связисты» якобы чинили, так что была еще и верная отмазка.
Хозяину хутора было лет семьдесят. Он воевал в Первую мировую и с той поры ненавидел немцев. У него немножко «заходили шарики за ролики», и он спрашивал гостей в каждый их приход:
— Ну как? Помогаете Сталину с германцем биться?
— Ну да, дед, — кивал неизменно Курган. — Помогаем.
— Правильно. Германца надо бить. Чтобы знал — неча ему к нам ходить.
С хутора, сделав крюк, можно было добраться и до сожженной деревни, где хранилась рация, и до Железянска, если знать тропу через болото. Они ее узнали. Правда, на Кургана нападала трясучка, кода он слышал хлюпанье трясины. Свежо еще было воспоминание, как он тонул, загнанный партизанами в болотную жижу.
