Зато к Забродину периодически приставляли провокаторов. Те начинали откровенничать: «Немец уже не тот, пора думать, как от него бежать». Он сдавал их руководству школы. Иногда со страхом — а может, отдал нормального советского человека. Но тут же отбрасывал эту мысль. Кроме провокатора только идиот полезет с такими откровениями. А если человек — идиот, то и судьба у него идиотская.
А немцы продолжали развлекаться. Пытались его спаивать, надеясь, что под воздействием алкоголя у него развяжется язык. И вот последняя художественная самодеятельность — подставили ему очаровательную Элизабет — агента из специальной женской группы, проходящей подготовку для работы в тылу советских войск.
Ну что скажешь — очаровать она его сумела. И даже больше. Месяц длились их отношения, она подначивала его сладкоголосыми скользкими разговорами. А вчера сказала, что решилась: на немцев работать не будет. СССР им не победить. И после заброски она сдастся.
Поутру Забродин отправился к руководителю школы. И, изображая из себя смущение, повел разговор, что не стоило бы забрасывать Элизабет, поскольку у нее дурь в голове, и она может переметнуться. Говорил так обтекаемо — будто желал выгородить женщину, но вместе с тем не в силах даже ради любви забыть о долге.
И опять потекли будни школы. Забродин неустанно делал в своей памяти отметки. Он надеялся, что ступит на свою землю и принесет информацию тем, кто его посылал.
Но когда это будет? И будет ли вообще?
Он подумывал снова начать вербовку среди переменного персонала. Приметил несколько человек, с которыми можно работать. Но вовремя притормозил. Слишком большое внимание ему уделяли немцы. Под очень плотным колпаком держали.
И однажды он решил больше не дергаться. И продолжал крутиться в заколдованном круге повседневных забот.
«Страна воюет. Соотечественники гибнут. А я готовлю парашютистов для заброски в тыл Красной армии. Отлично, старший лейтенант Забродин», — с горечью усмехался он про себя.
И на него накатывала волна дичайшей тоски. Он жалел, что согласился на эту операцию. Летал бы, сбивал немцев. Или уже давно сбили бы его. Но хоть погиб бы с честью…
Канула в Лету осень 1942 года. Настала зима.
На заснеженном летном поле Забродин проводил инструктаж перед прыжками. Около самолета остановился легковой «Опель». Из него вышел заместитель начальника школы и крикнул:
— Инструктор Лунь, в машину!
— А прыжки?
— Теперь это не ваша забота!
«Заброска? — В душе Забродина запела торжествующая струна. — Наконец-то!»
Потом его с двумя выпускниками в легковой машине отвезли в Минск. В лагере Абверкоманды-103 около Минского аэродрома их построили на улице. Офицер абвера представил мрачного, исподлобья смотрящего крупного мужчину:
— Ваш командир агент Ключник. Подчиняться ему во всем. Отныне он для вас и командир, и судья.
Ключник не проронил ни слова.
Потом была подготовка перед заброской, заучивание легенды и задания. На все про все ушло четыре дня. Момент заброски приближался.
Вечером группу вывезли на аэродром. Распределили по разным комнатам в спальном домике.
Забродина поселили вместе с Ключником, к которому он не только не испытывал симпатии — тот раздражал и напрягал летчика. Вообще, такой человек вряд ли подходил для роли командира. Одним своим присутствием он создавал невыносимые психологические условия. А как он поведет себя за линией фронта?
Ключник обычно не удостаивал подчиненных беседами, говорил только то, что необходимо, и ни слова больше. А тут перед отбоем неожиданно прямо поток слов пролил — штук аж двадцать.
— Я иногда во сне говорю всякую ерунду, — как-то нервно заявил он. — Не обращай внимания.
— Да мне-то что?
— Завтра в тыл к русским… Ну что, вернем свои долги и рейху, и Советам?
После этих двусмысленных слов Ключник завалился на кровать и заснул.
А Забродину так и не удалось сомкнуть глаз.
Мы пили в кабинете Вересова давно припасенный им для особых случаев коньяк — за победу в Сталинградской битве.
— А ты знаешь, что Сталинград спас Селивановский? — Вересов отставил опустошенную серебряную рюмку.
— Знаю, — кивнул я.
Когда в июле 1942 года у Сталинграда сложилась катастрофическая ситуация, командующий фронтом генерал Гордов, боясь гнева Сталина, тщательно скрывал истинное состояние дел. И начальник Особого отдела Сталинградского фронта Селивановский через голову всех своих руководителей направил шифротелеграмму лично Сталину: «Гордов не пользуется доверием в войсках, положение критическое». Верховный предпринял все возможные меры, сменил командование. Сталинград выстоял.
— Ведь едва не довел генерал свой фронт до катастрофы, шкот ему в глотку и китовый ус в зад! — выдал Вересов очередной словесный загиб. — Знаешь, учитель, катастрофы случаются, когда страх за свою шкуру перевешивает ответственность за порученное дело. И ладно если бы это дело было маленькое, даже не дело, а дельце. Но это Дело с большой буквы — жить или умереть нашей Родине, нашим родным, согражданам. И такое малодушие иначе, как преступлением, не назовешь.
— Твоя правда, — согласился я.
