— Глупец! — говорит он.
И голос его звучит до странности измененным.
Это слово, как удар большого железного колокола, звучит по всему Залу. Среди мертвых слышится слабый стон, такой же, как когда их поднимали из могилы.
— «Сейчас» — говоришь ты, «Оаким» — говоришь ты.
И он смеется, шагая вперед, держа в руках эти так и не успевшие упасть копыта.
— Ты сам не знаешь, что говоришь!
И он обнимает своими руками огромный металлический торс, и копыта беспомощно болтаются за его спиной, а хлыст хвоста бьет и щелкает, хлеща его по плечам. Руки его лежат на острых бритвах спины, и он прижимает это неподдающееся сегментированию тело из металла к своему собственному.
Огромные руки Даргота находят его шею, но большие пальцы никак не могут сомкнуться на горле, и мускулы шеи Оакима напрягаются и выделяются, когда он чуть сгибает свои колени и начинает давить.
Они стоят так, словно замершие на какое-то мгновение, не исчисляемое временем, и свет огня кидает на их тела тени.
Затем одним мощным рывком Оаким поднимает Даргота высоко над землей, разворачивает и швыряет его прочь от себя.
Ноги Даргота бешено дрыгают, когда он, поворачиваясь, летит по воздуху. Лезвия на его спине поднимаются и опадают, а хвост выгибается и щелкает. Он закрывает руками свое лицо и со страшным треском падает у трона Анубиса. Он остается лежать там недвижимый, и металлическое тело его сломано в четырех местах, а оторванная голова лежит расколотой на первой ступени трона.
Оаким поворачивается к Анубису.
— Удовлетворительно? — спрашивает он.
— Ты не применил темпоральной фуги, — говорит Анубис, даже не глядя вниз, на остатки того, что было Дарготом.
— В этом не было необходимости. Он был не таким уж могущественным противником.
— Он был могуществен, — говорит Анубис. — Почему ты смеялся, когда дрался с ним?
— Я не знаю. На мгновение, когда я почувствовал, что меня невозможно победить, у меня возникло такое ощущение, что я — это кто-то другой.
— Кто-то без страха, жалости и угрызений совести? Ты все еще сохранил это ощущение?
— Нет.
— Тогда почему ты перестал называть меня «Господином»?
— Пыл битвы вызвал во мне эмоции, которые заслонили все другие чувства.
— В таком случае немедленно исправь это упущение.
— Конечно, Господин.
— Извинись. Проси у меня прощения, как можно более униженно.
Оаким простирается на полу.
— Я прошу у тебя прощения, Господин. Смиренно прошу.
— Встань и можешь считать себя прощенным. В твоем желудке совсем не осталось содержимого после того, что ты испытал. Пойди и освежись едой и питьем. И пусть вновь будут песни и танцы! Пусть все пьют и веселятся, празднуя крещение именем Оакима в канун Тысячелетия! Пусть жалкие останки Даргота пропадут с глаз моих.
Все так и происходит.
После того, как Оаким заканчивает есть, и кажется, что пение и танцы будут продолжаться чуть ли не до скончания века, Анубис делает знак, сначала налево, потом направо, и огонь каждого факела угасает, уходит внутрь колонны, исчезает. Его рот открывается и слова обрушиваются на Оакима:
— Уведи их назад. Принеси мой посох.
Оаким встает и отдает нужные распоряжения. Затем он выводит мертвых из огромного зала. Когда они уходят, столы исчезают за колоннами. Страшный ветер обрушивается на дымный потолок. Однако, прежде чем этот большой «серый матрац» разорван на куски, затухают остальные факелы, и единственным освещением в зале остаются две чаши, горящие по обеим сторонам трона.
Анубис пристально всматривается в темноту, и лучи света изгибаются по его воле, и он вновь видит, как Даргот падает у подножия трона и лежит недвижимо, и он видит, кому дал имя Оаким, стоящего и улыбающегося улыбкой надменной и страшной, и на мгновение — или это только игра света? — видит знак на его лбу.
Далеко, в огромной комнате, где свет туманен и оранжев, и тени толпятся по углам, мертвые вновь ложатся вниз на свои невидимые катафалки под открытыми могилами. Оаким слышит слабый, затухающий, а потом поднимающийся и снова затухающий звук, который не похож ни на один из звуков, слышанных им раньше. Он держит руку на посохе и спускается вниз с помоста.
— Старик, — говорит он тому, с кем разговаривал раньше, борода и волосы которого залиты вином, а на левой руке находятся остановившиеся часы, — старик, услышь мои слова и ответь, если знаешь: что это за звук?
Немигающие глаза смотрят вверх, мимо головы Оакима, и губы двигаются:
— Господин…
— Я здесь не Господин.
— Это… Господин, всего лишь вой собаки.
Тогда Оаким возвращается на помост и посылает их всех обратно в могилы.
Затем свет гаснет, и посох ведет его сквозь темноту по пути, ему предназначенному.
— Я принес твой посох, Господин.
— Поднимайся и приблизься.
— Все мертвые находятся там, где им надлежит быть.
— Очень хорошо… Оаким, ты мой человек?
— Да, Господин.
— Чтобы делать то, что я велю, исполнять все мои приказы, верно служить мне?
— Да, Господин.
— Поэтому ты и будешь моим посланником на Средние Миры и на те, что лежат за ними.
— Я должен покинуть Дом Мертвых?
— Да, я посылаю тебя отсюда с поручением.
— Каким поручением?
