— Нет, Караги. Спасибо, но это неправда. Я горжусь тем, что всегда выполняю свои обязательства. Это все. Это закон, по которому я живу. И ты не сможешь оскорбить меня так, чтобы я вызвал тебя на дуэль и тем самым дал тебе возможность выбрать схватку голыми руками или бой на саблях или кинжалах. Нет. Я не принимаю твоих оскорблений.
— Тогда берегись, — сказал я ему. — Первое твое движение, направленное против веганца, станет для тебя последним.
— Если так предначертано, Караги...
— И называй меня Конрад!
И я отошел, полный скверных мыслей.
На следующий день все были по-прежнему живы; мы свернули лагерь и до следующей внезапной остановки сделали около восьми километров.
— Похоже на детский плач, — произнес Фил.
— Действительно.
— Откуда это?
— Оттуда, слева.
Мы продрались через какой-то кустарник, обнаружили высохшее русло ручья и прошли по нему.
Младенец лежал на камнях, частично прикрытый грязным одеяльцем. Его лицо и руки уже покраснели от солнца — должно быть, он пролежал здесь большую часть предыдущего дня. На крохотном мокром личике виднелись многочисленные следы от укусов насекомых.
Я опустился на колени и стал поправлять одеяльце, чтобы получше его прикрыть.
Одеяльце спереди приоткрылось, и Эллен ойкнула, увидев младенца.
В груди ребенка был врожденный свищ, и внутри что-то шевелилось.
Рыжая вскрикнула, отвернулась и заплакала.
— Что это? — спросил Миштиго.
— Один из брошенных детей, — ответил я. — Из меченых.
— Как ужасно, — произнесла Рыжая.
— Что ужасно — его вид? Или то, что его бросили? — спросил я.
— И то, и другое.
— Дайте его мне, — сказала Эллен.
— Не трогай его, — остановил ее Джордж. — Вызовите скиммер, — приказал он, — его надо сразу отправить в госпиталь. У меня здесь нет инструментов, чтобы сделать операцию. Эллен, помоги мне.
Она уже была рядом, и они вместе стали рыться в его медицинской сумке.
— Запиши, что я делаю, и приколи бумажку к чистой пеленке, чтобы врачи в Афинах знали.
Дос Сантос тем временем вышел на связь с Ламией, чтобы к нам направили один из наших скиммеров.
Эллен наполняла шприцы для Джорджа, протирала порезы и укусы ватными тампонами, мазала мазью ожоги и все это записывала. Они накачали младенца витаминами, антибиотиками, адаптогенами общего действия и еще полудюжиной разных средств — я в конце концов сбился со счета. На грудь положили марлевую салфетку, чем-то сверху побрызгали, завернули ребенка в чистую пеленку и прикололи записку.
— Какой ужас! — произнес Дос Сантос. — Бросить ребенка-калеку, оставить его умирать такой смертью!
— Здесь всегда так делают, — заметил я ему, — особенно вблизи Горячих Мест. В Греции всегда существовала традиция детоубийства. Меня самого оставили на вершине холма в тот день, когда я родился. И я тоже пролежал там всю ночь.
Он в тот момент зажигал сигарету, но остановился, услышав эти слова, и уставился на меня.
— Вы? Почему?
Я засмеялся и показал глазами на свою ногу.
— Это запутанная история. Я ведь ношу ортопедический ботинок, потому что эта нога короче другой. Кроме того, я, кажется, был очень волосатым младенцем, и вдобавок у меня разные глаза. Я подозреваю, что меня бы оставили в доме, если бы все ограничивалось только этим, но я еще и родился на Рождество, и это решило дело.
— А что плохого в том, чтобы родиться на Рождество?
— По местным поверьям, боги считают такой поступок чересчур самонадеянным. Поэтому дети, рожденные в это время, — не люди по крови.
Они из племени разрушителей, они сеют опустошение и панику. Их называют калликанзаросами. В идеальном случае они выглядят как наши вчерашние знакомцы с рогами, копытами и так далее, но это не всегда так. Они могут выглядеть и так, как я, — решили мои родители, если только они действительно были моими родителями. Вот они и оставили меня на вершине холма, чтобы вернуть по принадлежности.
— А что же случилось потом?
— В деревне был старый православный священник. Он прослышал об этом, пришел к ним и сказал, что это смертный грех так поступать, и пусть они лучше поскорее заберут ребенка обратно и к следующему дню подготовят его к крещению.
— Ах так! И таким вот образом вы были спасены и окрещены?
— В некотором роде да, — я взял одну из его сигарет. — Они действительно принесли меня обратно, но они утверждали, что я — вовсе не тот младенец, которого они там оставили. По их словам, они оставили подозрительного мутанта, а забрали еще более сомнительного подменыша. И еще более уродливого, по их мнению; то есть взамен они получили еще одно рождественское дитя. Их ребенок, как они вспоминали, был сатиром, и они предположили, что какая-нибудь тварь из Горячего места родила дитя, похожее на человеческое, и бросила его так же, как они — в результате получился обмен. До того меня никто не видел, так что их рассказ невозможно проверить. Священник не желал ничего об этом слышать и сказал им, что они должны принять меня. Но они были очень добры ко мне, когда примирились с фактом. Я очень быстро рос и был силен не по годам. Им это нравилось. — Так вас окрестили?
— В некотором роде, наполовину.
— Наполовину?
