Когда Илья шел по классу, никогда не смотрел по сторонам, только прямо, чтобы не попасть взглядом на какой-нибудь раздражитель и не приложить кого «ненароком». В детстве психологи посоветовали родителям для сублимации агрессии отдать его на борьбу, он уже в шесть лет занимался самбо и потом сменил кучу различных видов единоборств, некоторыми занимаясь одновременно. И, невзирая на такое отношение, в классе им любовались как прекрасным произведением искусства на расстоянии и чтобы он не заметил, что кто-то на него смотрит. Если бы он поймал на этом кого-то, то запросто мог бы въехать в морду. Казалось бы, что этот дикий зверь делал в социуме?
Но родители его не забрали на домашнее обучение по совету всё тех же психологов, которые полагали, что ему нужно расти и учиться в кругу сверстников, учиться именно общаться с ними. И с малых лет он научился умело притворяться - человек-хамелеон - и теперь был способен ввести в заблуждение даже психолога. Он был не только очень красив природной красотой, но и одевался в шикарные костюмы: в лицее был строгий дресс-код – в джинсах не походишь. Его движения, грация хищника, дикая красота завораживали.
Небрежная грива густых темно-каштановых волос, падающая на плечи, длиннющие ресницы, словно стрелками обрисовывающие необычные зелено-карие глаза хищника, почти черные прямые брови, пухлые, четко очерченные губы, причем нижняя намного полнее верхней. Но никто не посмел бы назвать его смазливым, а тот, кто осмелился бы взглянуть прямо в глаза, почувствовал бы себя так, словно посмотрел в глаза тигру, не огражденному крепкой решеткой.
Он, проучившись почти одиннадцать лет в одном классе, не знал своих одноклассников даже по именам, они ему были неинтересны от слова «совсем» и «грязь под ногами». Но если нужно для дела, для каких-либо публичных мероприятий, он был вполне способен притвориться паинькой и вести себя прилично. Дебилом он не был и что такое политическая карьера отца, понимал прекрасно.
Поэтому, когда после уроков его и почему-то Айхгольца вызвали к директору, на его лице не дрогнул ни один мускул. Директор была краткой, она дала им совместный проект, а чтоб не дергались, подчеркнула, что проект этот находится под патронатом мэра и что мэр лично (через своего шофера, который возил Илью в школу и в этот раз привез соответствующую бумагу) указал на обязательное участие в нем Ильи. И если они хотят получить свои золотые медали, и, глядя в упор на Илью, добавила, то сделают всё в лучшем виде.
Проект был связан с юбилеем города, на который должна была приехать делегация из-за границы, в которую входили школьники.
Они вышли из кабинета и остановились, Илья взглянул на Хартмута и произнес своим низковатым мелодичным негромким голосом, словно полноводный ручеек прожурчал по камням:
- Меня поставили в жесткие рамки, но я не собираюсь в угоду даже отцу просиживать лишнее время в школе. Если тебе нужен этот проект, будешь приходить ко мне домой.
Не дожидаясь ответа, он плавно развернулся и пошел в класс забрать сумку и верхнюю одежду. Создавалось впечатление, что он не идет, а плывет, не касаясь ногами грешной земли, недостойной носить на себе этого ангела. Только в глазах его если и была бездна, то не звездная, а скорее тьмы.
Харт спокойно пошел следом: его вещи тоже были в классе. Златоверхий напрасно думает, что Хартмут будет за ним бегать, им осталось доучиться всего несколько месяцев, а золотая медаль, на которую шел Айхгольц, вряд ли сыграет какую-то роль при поступлении в Германии. Он считал огромной ошибкой, что родители не уехали туда, когда историческая родина распахнула свои объятья навстречу «потерянным детям», но понимал, почему они этого не сделали. У деда со стороны матери была похоронена здесь любимая жена и обе сестры, а вот со стороны отца все родственники дружно эмигрировали, и отцу приходилось разрываться между ними и своей семьей.
К удивлению Хартмута, возле входной двери лицея топталась Алиса Зелинская, которая, увидев плывущего к выходу Илью, шарахнулась назад, звонко простучав каблуками по каменному полу. Казалось, она даже дышать перестала, провожая его застывшим взглядом. Когда же мимо проходил Айхгольц, она очнулась и кинулась к нему:
- Харт, погоди. Да стой же ты! Я хочу поговорить с тобой, извиниться…
Хартмут приостановился и, развернувшись к однокласснице, посмотрел ей в глаза. Алиса откинула за спину длинные светлые волосы и так же вопросительно взглянула на Хартмута, словно это он ее остановил. Тот молча стоял рядом, приподняв брови и ожидая. Алиса тоже молчала, переминаясь, цокая каблучками, поправляя по очереди то сумку на плече, то волосы, то поглаживая пышный меховой воротник зимнего пальто. И, надо отметить, смотрелась девушка очень эффектно: красивая блондинка в модном пальто, ладно облегающем стройную фигурку. Минута молчания явно затянулась, к тому же непонятно было, чему она посвящена, поэтому Хартмут спокойно повернулся к двери, мельком глянув на пялящегося на Алису охранника, и вышел.
- Харт? Черт! Да погоди ты!
