– С шофером Николаем. Да… Но я не знаю фамилии.
– Посмотрите, пожалуйста, – сказал капитан Чирков и вынул из лежащей перед ним папки крупную фотографию Дешина.
– Что он натворил? – мельком взглянув на фотографию, спросила Аленка.
– Это он? – повторил вопрос Каиров.
– Да.
– Он ваш друг?
– Мы знакомы, – спокойно, с внутренним достоинством ответила девушка.
– Давно?
– С февраля месяца. Он приезжал сюда.
– Часто? – спросил Чирков и почему-то смутился. Кончики его ушей покраснели очень заметно.
– Три раза.
– Один? – доброжелательно поинтересовался Каиров.
– Нет, – покачала головой девушка, перевела взгляд на Чиркова и ответила так, будто спрашивал капитан: – Он приезжал с майором.
– Вы знаете фамилию майора? – голос у Чиркова был напряженный, словно он через силу выдавливал слова.
– Не интересовалась, – виновато призналась Аленка.
– А в лицо его помните?
– Видела один раз.
– Он здесь есть? – Чирков положил перед ней несколько фотографий.
Аленка быстро нашла фотографию майора Сизова.
– Вот он.
– Вы не путаете?
– Нет. Я его запомнила. Он посмотрел на меня так… Я поняла, что не понравилась ему.
– У женщин есть такое чутье, – заметил Каиров.
– Есть, – подтвердила Аленка.
– К кому он приезжал? – спросил Каиров.
– Не знаю.
– Жаль. – Каиров сокрушенно покачал головой. – Очень жаль. Мы на вас крепко рассчитывали, Аленка.
– Если нужно, я постараюсь узнать.
– Мы были бы вам за это благодарны, – сказал Чирков и неожиданно улыбнулся Аленке. Хорошо, нежно.
И она твердо ответила:
– Я узнаю.
– Только делать это нужно, не привлекая излишнего внимания, – пояснил Каиров. – Между прочим… Понятно?
– Да, – тихо и серьезно ответила Аленка.
– Пусть это будет вашим комсомольским поручением. Боевым поручением, – сказал Каиров, любивший (а что делать!) громкие фразы.
– Я приеду к вам завтра в это время, – сказал Чирков, вставая. – Срок достаточный?
– Вполне. – Аленка тоже поднялась.
– До свиданья! – Чирков протянул ей руку.
Я, Чирков Егор Матвеевич, родился 2 апреля 1917 года в семье юриста. Отец мой, Чирков Матвей Романович, был членом Минской городской коллегии адвокатов. Мать – домохозяйка.
В 1924 году мы переехали в город Борисов, где отец работал в нотариальной конторе, а я учился в средней школе. В 1927 году я был принят в пионеры, в 1933 году – в члены ВЛКСМ. Общественные поручения выполнял. Был редактором школьной стенной газеты.
В 1935 году я поступил в Московский юридический институт, который окончил в 1940 году.
В армии с первых дней войны.
Был женат. Но недолго, с января по август 1938 года. С гражданкой Татьяной Обмоткиной мы не сошлись взглядами на жизнь.
Родители мои погибли в 1941 году при бомбардировке города Борисова.
Под судом не был.
Родственников за границей не имею.
– Что я ему скажу? – испуганно спросила Татьяна.
– Уж не знаю, не ведаю, – пряча взгляд, заявила Марфа Ильинична, и второй подбородок ее неприятно колыхнулся.
– Он не поверит.
– Его дело… Только появляться близ тайника, тем паче товар туда класть, не советую.
– Он сказал, что вы ему должны две тысячи.
– За кирпичи? Разбогатеет быстро, – сказала как отрезала Марфа Ильинична, махнула при этом рукой и покраснела.
– Он приносил не кирпичи.
– Мне неизвестно, и тебе тоже.
– Вы никогда никому не верите, – вздохнула Татьяна.
– Это мой недостаток.
– С недостатками нужно бороться.
– О, если бы только с недостатками! До них руки не доходят.
– Марфа Ильинична, вы заговорите кого угодно.
– Верно, Танечка. Сызмальства я заикалась. Потом выровнялась. И теперь тараторю, удержу нет. Жан другой раз начнет на инструменте репетировать. Я к нему с разговорами. Он у меня послушный, вежливый. И то взмолится: «Мама, вы кричите так, что я барабана не слышу».
– Вам хорошо шутить, – горестно заметила Татьяна. – А что я скажу ему?
Марфа Ильинична уклонилась от ответа:
– Дай воды попить.
Они прошли на кухню.
– У меня квас есть, – сказала Татьяна.
– Лучше воды. Я квасом не напиваюсь.
Крякнув громко и неприятно, Марфа Ильинична поставила опорожненный стакан на подоконник. И повернулась спиной к окну, которое крест-накрест было заклеено узкими полосками марли.
