День приходил солнечный, но не жаркий, потому что ветер разыгрался северный. И листья с тополей долго вертелись в воздухе, прежде чем опуститься на землю. И они еще скользили по шоссе, на котором все-таки уцелел асфальт, подгоняемые ветром, цеплялись за короткую траву, паутинящую на обочине, трепыхались немного, а потом замирали до следующего порыва.
По левой стороне тянулась длинная каменная стена нефтебазы. Огромные баки были окрашены в разные цвета, чтобы немецкие летчики приняли их за сопки. Справа широкую площадку прорезали низкие бараки флотского экипажа. Длинный матрос с длинной винтовкой стоял у входа на КПП.
Иноземцев спросил у него про часовую мастерскую. Тот ответил, чтобы Иноземцев шел к Дворцу культуры нефтяников, напротив через дорогу есть мастерская.
Длинный матрос не обманул. Мастерская оказалась рядом с хлебным магазином. Но на ней – замок, а окна заколочены голубой фанерой, на которой намалеваны круглые часы с фигурными стрелками.
Хлеба в магазине не было. И продавщица клеила хлебные талоны. Они лежали разного цвета: желтого, розового, зеленого. Детские, рабочие, иждивенческие…
– Здравствуйте, – сказал Иноземцев.
– Хлеба нет, кукурузы тоже, – ответила продавщица, не поднимая головы.
– Я не за хлебом, – спокойно произнес Ваня.
Продавщица посмотрела на него. Увидела орден. И выражение лица ее изменилось.
– Здравствуйте, – сказала она очень дружелюбно.
– Я вас спросить хотел… Мастерская эта навсегда закрыта?
– На время войны.
– Ясно.
– Здесь два часовых мастера было. Паренька в армию призвали. А тот, что постарше, эвакуировался.
– Больше в городе мастерских не водится?
– Трудно сказать. Все теперь перепуталось. Не знаю.
– Ну спасибо. А с хлебом, что же, так плохо?
– Утром был.
Он опять вернулся в город. Прошел к рынку. Затем к морю. В порту волны плыли совсем маленькие. И ветер давил на них. И они рябились в ответ. И плескались на гальку почти бесшумно. Потом завыла сирена. Иноземцев понял, что порт не самое безопасное место во время тревоги, и пошел прочь, мимо искореженного Дома моряков, в развалины. Не будут же фрицы бомбить развалины…
Когда начали стрелять зенитки, он шел по скверу. И вышел прямо на бомбоубежище. Оно было вырыто между деревьями: яма, два наката бревен и долгая, будто над могилой, куча земли.
Он поспешил в убежище, потому что уже свистели бомбы, и вначале подумал, что убежище пусто, но вскоре различил в дальнем углу серую фигурку. Обрадовался: не одиноко. Он увидел два больших настороженных глаза. И догадался, что перед ним девушка. Она сидела на корточках, обхватив накрытые подолом платья колени. Рядом на земле лежал узелок.
– Второй раз за сегодня, – сказала девушка.
Иноземцев не знал, что ответить, так как присутствие девушки, лица которой он еще и не разглядел, неожиданно смутило его. Он пробурчал:
– Обормоты проклятые…
Девушка промолчала. Только повернула голову и смотрела мимо Иноземцева в сторону входа.
Земля стала дрожать и сыпаться между досками, которыми были обшиты стены.
– Это далеко, – сказал Иноземцев. – Это метров за триста, а может, и за четыреста.
– Все равно, – пугливо сказала девушка.
Теперь он присмотрелся к ее лицу. И оно показалось ему свежим и хорошим. Молоденькая. Лет восемнадцать. Потом вспомнил: в темноте все кажутся красивее. Нет, но она все равно хорошенькая. И лет ей никак не больше девятнадцати.
– Нервно здесь жить, – сказал Иноземцев. – Паршивее, чем на фронте.
Нюра вздохнула и согласилась тихо:
– Одуреть с бомбежками можно…
– Давно бы на фронт подалась…
– Отец у меня хворый, туберкулезный. В горах мы прячемся. На Пасеке. Поселок такой есть.
– Не слышал.
– Он маленький.
– Сюда как попала?
– За мукой пришла. Мать в городе работает.
– Звать-то как?
– Мать? Софья Петровна.
– При чем тут мать? Тебя!
– Нюра.
– А я Иван Иноземцев. Не слыхали?
– Нет.
– Газет не читаешь, – вздохнул Иван.
– Сроду их не читала, – призналась Нюра и, помедлив, спросила: – А это какой орден будет?
– Ленина.
– Я так и подумала.
А Иван думал о другом. И очень крепко. И никак не мог решить: положить ли ей руку на плечо или нет. Ведь такой случай проморгаешь, рассказать ребятам неудобно будет. Девчонка – сама наивность. И видать, ладненькая.
– Скажите, а трудно…
– Что трудно?
– Подвиг выполнить.
– Ну как… Нет. Что же трудного? Поставили задачу – и выполняй. Когда сам себе задачу ставишь, труднее получается.
Он протянул руку к ее плечу. Она вопросительно вскинула голову. И он увидел, какой у нее красивый, гладкий подбородок. И шею увидел тоже.
– Земля за спину сыплется, – пояснил он.
– А… Ничего, – сказала она, – кофта старая, и платье тоже.
– Все равно жалко, – сказал он. – Эх, встретил бы я вас до войны! Что там платье, жакетка… Чернобурку не пожалел бы.
Девушка с интересом посмотрела на него. И сказала:
– До войны я была маленькая.
Через час выяснилось, что эти самые слова Ваня Иноземцев ждал двадцать семь лет своей жизни. Или, во всяком случае, тот ее период, который падал на сознательные годы.
Паровозные гудки прокричали отбой…
