Жизнь на Пасеке была однообразна. Все повторялось изо дня в день. Ложились с наступлением темноты, вставали с петухами, готовили на костре завтрак. Потом плелись в лес. Там в зависимости от удачи можно было набрать грецких орехов, каштанов, кислиц, диких груш. Попадались и мушмула, и переспелый черный кизил.
Дни укорачивались. Темнота возвращалась быстро. После обеда времени у Степки оставалось совсем немного, чтобы скучать. Остаток дня проводил в беседах с Семеном Паханковым. Разумеется, с ним была и Ванда.
Семен походил на отца и внешностью и характером. Паханков-старший взахлеб хвалил сынка, без всякой умеренности.
У Семена была лошадь. Низкая, крепконогая кобыла черной масти. Паханковы встретили ее в лесу. Она бродила между деревьями, и уздечка волочилась за ней, грозя запутаться в кустах.
Теперь днем Семен ездил на лошади. А на ночь Паханков треножил ее и пускал без присмотра пастись на поляну.
Степка обратил внимание на то, что у многих местных жителей были кони, на которых они ездили, правда, без седел.
– Кони бегут с фронта, – пояснил Паханков-старший. И добавил: – Дезертируют.
Он был уверен, что знает про все на свете…
Вначале Степка подружился с Семеном. На правах старожила Семен водил их в лес, в те места, где росли ореховые деревья. Орехи сбивали палками. Плоды прятались в плотной зеленой кожуре, которую можно было отодрать, лишь предварительно размягчив. И они давили кожуру камнями так, что из нее выступал сок. Пальцы от этого сока становились темно-коричневыми, почти черными.
Семен много знал про лес, наверное, от своего папаши и рассказывал про деревья, про травы.
– Видите, дерево с красными листьями? Это клен. Из его сока можно сахар делать. А из листьев – краску. И какая краска – сто лет не выцветает!
– Выдумываешь, Сема, – возразил Степка. – Точно.
– Книги читаю, – пояснил Семен. – Интересуюсь. А вот фисташки.
– Я знаю, – говорила Ванда. – Фисташки можно кушать жареные.
– Не только. Их еще и на колбасных заводах применяют. В этих фисташках – шестьдесят процентов жира. И белков очень много…
Получилось (не в один день, конечно), что в компании Семен сделался старшим. По возрасту так оно и было. И, само собой разумеется, не очень важно, кто старший, кто младший в такой маленькой компании. Но Ванда была одна. А всего их было трое, а не четверо. И с опозданием Степка догадался, что Семену нравится Ковальская. И что эти походы в лес, рассказы про деревья – все ради нее. А он, Степка, как говорится, третий лишний.
Хотя Семена тоже особенно винить нельзя. Он вел себя как обыкновенный мальчишка. Ванда сама напросилась. Она сказала:
– Научи меня ездить на лошади.
А Семену только это и нужно было.
Они теперь редко ходили в лес. Больше возились с лошадью, которую Ванда нарекла Касаткой. Нет, Степка соврал, если бы сказал, что они сторонились его, уединялись. Просто он понял, что значит для Ванды меньше, чем Семен и лошадь Касатка. И ему неловко и даже одиноко было сидеть под деревом, провожать Ванду взглядом, когда она ехала на лошади, а Семен бежал следом за ней и повторял:
– Не дрейфь! Не дрейфь! Хорошо, хорошо… Я рядом.
Конечно, Степан мог бежать с другого бока и тоже твердить:
– Я рядом. Я рядом!
Но так бы они испугали лошадь, довели бы ее до сумасшествия.
Поэтому Степка стал ходить в лес с дядей Володей и Нюрой. И Любаша иногда присоединялась к ним. Но чаще она уходила на батарею к старшему лейтенанту Кораблеву. Его батарея была возле Краянска, в двух или трех километрах от Пасеки.
Дядя Володя ступал медленно, не то что Семен, и Степан теперь мог вдоволь наглядеться по сторонам, налюбоваться лесами и горами. Горы были красивые и крутые – без обмана. А вот леса – издали они казались лучше. Небо подчеркивало их стройность, а горы, то падающие на дно ущелий, то долгими склонами тянущиеся ввысь, придавали лесам некоторую романтичность. И смотреть на леса можно было долго и влюбчиво. И не вязались с этакой красотой духота, сырость, пауки, лягушки, змеи.
– В средней полосе леса лучше, – вздыхал дядя Володя. – Суше они, чище, благороднее…
Но Степка еще нигде не бывал, кроме Туапсе, и не придавал словам дяди Володи никакого значения. Зря конечно… Дядя Володя знал, как мало дней отпущено ему на земле, и не произносил пустых фраз. У него была житейская закваска. Он все-таки познакомился с семьей Чугунковых. И покупал у них свежее коровье молоко, за которым ходила Нюра.
Она поднималась раньше всех. И Степка слышал, как скрипели доски у нее под ногами, когда она, выпрямившись, стояла на одеяле, но потом дрема одолевала его, и он погружался в сон.
Она отличалась свежестью, их Нюра, точно жизнь, вот такая, на природе – в буквальном смысле с одной лишь крышей над головой – была ей по нутру. И Нюра выглядела несравнимо лучше, чем Любаша или Ванда, в которых легко было угадать горожанок, попавших в беду.
Любаша сказала Степке:
– У тебя голова пустая как барабан. И ты не смей дуться на Ванду. Радоваться надо, что девчонка увлеклась лошадью и ночами плакать перестала.
– Ей не до слез. За день натрясется. И дрыхнет, как мертвая.
