Все-таки Семену Паханкову нравилась Ванда. Услышав Любашины слова, он как-то весь потускнел, точно стекло, на которое подышали. Даже забыл про Касатку. И она бродила между кустами, черная, с красивой холкой, пригнув голову к земле.
Они сидели возле костра, маленького и круглого как мяч. И зола у ног была темной от сырости. Сучья трещали совсем негромко, белый дымок то легко и быстро уходил вверх, то, подхваченный ветром, ластился к мокрой земле, и тогда казался низким предрассветным туманом.
Но был только вечер. Осенний вечер. И мрачное небо. И сухой кашель дяди Володи, клином распиравший его грудь.
– Куда же Ковальский повез Ванду? – спросил Семен.
– На юг, – ответила Любаша. – Больше некуда. В Грузию, потом в Азербайджан… Через Каспийское море в Среднюю Азию…
Дядя Володя, который чуть ли не целый день лежал под затасканным ватным одеялом, медленно приблизился к костру. Протянул над дымом худые руки. И с тоскливой улыбкой сказал:
– Днями и мне предстоит это путешествие…
– Папаня, наденьте теплое, – попросила Нюра.
– Дальняя дорога, – по-стариковски сказал Семен.
– Это уж точно, – согласился дядя Володя.
Через три дня все они ушли с Пасеки.
К этому времени Софья Петровна уже достала билеты на пароход, следовавший до Поти. Она уезжала с дядей Володей. Нюра оставалась в Туапсе. Софья Петровна устроила ее на работу в столовую Военфлот-торга. Нина Андреевна собиралась и Любашу определить в бухгалтерию. Но не успела. В дом к тете Ляле, где теперь они жили, явились представители городского комитета обороны и мобилизовали Любашу на оборонные работы.
В те же дни на стенах разрушенных и неразрушенных домов, на телеграфных столбах появилось:
Прислонив к стене короткие, из старых досок носилки, Любаша стащила мятые рукавицы, вытерла тыльной стороной ладони лоб и обратилась к напарнице:
– Ашхен Маисовна, отдышитесь немного…
