– «Дорогие мои, – всхлипывая, выговаривал Степка. – Не писал вам потому, что был ранен. Не волнуйтесь, рана пустяковая. Я опять возвратился в строй. Дорогие мои и любимые, я очень за вас волнуюсь, мне известно, что Туапсе сильно бомбят. Вам нужно эвакуироваться…»
Нет, нет… Степка ничего не придумывал. Отец писал именно так.
О фельдшерице Сараевой ни строчки, ни слова. Может, она все врала в письме? Может, помог майор Журавлев? А может, просто в жизни мужчин бывают такие истории, окончания которых лучше не знать…
Они читали письмо и плакали.
Старик Красинин, услыхавший крик Нины Андреевны, видимо, решил, что Мартынюки получили похоронную. Он стоял в своем саду, усыпанном осенними листьями, и, пыхтя самокруткой, смотрел через забор. Потом он кашлянул, негромко сказал:
– Царство ему небесное. – И снял картуз.
Положив руки на края потертой на сгибах карты, майор Журавлев взглядом проследил за извилистой линией железной дороги, которая шла через Пшиш на Гойтх, затем на Индюк и упиралась прямо в Черное море. В этом месте темнел заштрихованный многоугольник, и было жирно написано: «ТУАПСЕ». Почти параллельно железной дороге, начиная от Георгиевского и Анастасиевки, через речку Пшенаха и дальше к горам Семашхо, Каменистая, хутору Папоротному на Гунайку тянулись гибкие красные стрелки, пронзающие оборону противника, означенную на карте синим карандашом. В правом верхнем углу карты распласталась станция Хадыженская.
На этот раз командный пункт полка находился не в блиндаже и не в землянке, а в высокой, но узкой пещере, с входом, не защищенным ни деревьями, ни кустарником. Солдатам пришлось заложить вход бревнами и сделать дверь немного меньше обычной, квартирной, но зато на настоящих железных петлях. По скалистым стенам скатывалась вода, которая на полу собиралась в узкий ручей и, мерцая светом коптилок, уползала к входу, под бревна. Коптилок было две. Одна теплилась на столе у майора Журавлева. Другая – у рации, за которой сидела радистка Тамара. На КП находился и адъютант майора Журавлева – татарин Халиулин.
Прикурив от коптилки, майор Журавлев обратился к адъютанту:
– Вызови из разведроты сержанта Иноземцева.
– Слушаюсь! – ответил адъютант.
Радистка Тамара сняла наушники, протерла их платком.
– Товарищ майор, – сказала она. – Галя письмо прислала.
– Кто, кто? – не понял Журавлев или сделал вид, что не понял.
– Галя Приходько письмо прислала.
– Ранена?
– Почему же? Жива, здорова…
– Ну и отлично. – Майор выпустил клуб дыма и опять стал разглядывать карту.
– Товарищ майор, вы уж извините, может, вам и неприятно… Но я подруга Гали… И я должна выполнить ее просьбу. Здесь для вас письмецо есть, в моем конверте.
Она подошла к столу, над которым склонился майор, и положила на карту самодельный конверт, размером меньше обычного.
Майор поднял глаза, встретился взглядом с радисткой и покраснел. Это было уже удивительно. Затем он взял конверт, не распечатывая, перегнул и спрятал в карман гимнастерки.
Отворилась входная дверь.
– Товарищ майор, разрешите доложить. Сержант Иноземцев прибыл по вашему распоряжению.
– Вот и хорошо… Садись, Ваня, – сказал Журавлев, показывая жестом на скамейку. – Вот это на карте высота Гейман. Перед нашим полком поставлена задача овладеть ею. Просто – атакой в лоб – высоту не возьмешь… У меня такая мысль. Видишь щель? Она непроходимая. Естественно, противник оборону здесь не держит. Если мы сможем преодолеть эту щель, то мы окажемся в тылу противника в районе горы Лысая. Я хочу переправить туда батальон, усиленный минометами…
– Я понял, – сказал Иноземцев.
– Не торопись… Ты же сам мне говорил, что нужно жить по-японски: не торописа, не волноваса… Батальон я хочу переправить по канатам. Первый канат натянешь ты.
– Могу и я, – сказал покладисто Иноземцев. Но сказал, пожалуй, уныло.
Журавлев пристально посмотрел ему в лицо и как можно мягче спросил:
– Жена пишет?
– Еженедельно, товарищ майор.
– Хорошо пишет?
– Бодро, товарищ майор. Трудится, одним словом, в обстановке, приближенной к боевой. Галю она нашу встретила, – добавил Иноземцев, когда Журавлев опять повернул голову к карте.
– Приходько, что ли?
– Ее самую… Месяц в Туапсе под одной крышей жили. В морскую пехоту опять подалась Галя.
– На родину потянуло, – словно в раздумье произнес Журавлев.
– Как, как? – не понял Иван.
– Из Новороссийска она, говорю… В десант, видимо, попадет.
– А-а… – протянул Иноземцев. – Тоже возможно. Хорошая дивчина! И в вас, не ругайте за откровенность, товарищ майор, влюблена была, как я в свою Нюру.
– Сильно, значит?
– По самые кончики ушей…
– А не сочиняешь, Ваня?
– Психолог я, товарищ майор. До войны заведующим промтоварно-продуктовой базой работал. Человек только ко мне войдет, еще рот не раскроет, а я уже вижу: жулик он или нет. Если нет, то почему? И может ли он стать им впоследствии?
– Приметы какие есть?
– И приметы, а больше чутье внутреннее…
