– Точно сказал. И у меня чутье есть. Командирское чутье. Поэтому я из тебя солдата сделал – разведчика. И два ордена по той же причине носишь. А если бы я в людях не разбирался, прел бы ты у меня адъютантом до конца войны.
Иноземцев понимающе кивнул.
– Группу возглавишь, – сказал Журавлев. – До края щели тебя проводят. Конец веревки у ребят останется. Моток – у тебя. Понял?!
– Посмотреть бы эту щель при дневном свете.
– Ночи лунные. На сборы – девяносто минут.
До разведроты нужно было пройти лесом километр, может – немного больше, может – немного меньше, никто не промерял. Пологий склон горы некруто разворачивал к северу. Деревья росли здесь негусто, и кустарник не оплетал их цепко, как это было ближе к вершине.
Иноземцев шел, глядя под ноги. Шел медленно… Торопиться нет нужды, потому что девяносто минут, отпущенные майором, были большим сроком. Иван мог вполне собраться и за три минуты, как, впрочем, делал это не раз.
Холодный ветер шастал по склону горы, передергивал ветки, голые, но еще гибкие. Разгибаясь, они свистели, словно розги, сипло и заунывно. Луны не было. По законам астрономии она, желтая, должна бы в этот час плавать в небе, но облачность лежала над вершинами. И небо было не темным и высоким, как чаще всего бывает на юге, а низким, выцветшим, точно старая бумага.
Что-то холодное и мокрое коснулось щеки. Ваня подумал – дождь. Но ошибся… Это был снег. Да, да… Первый снег!
Будто вдруг посветлела ночь. Укоротилось пространство, стиснутое сиреневыми снежинками. И тропинка завертелась справа налево, и наоборот тоже…
«Затанцевала тропинка без всякой музыки – ишь, нетрезвая! Значит, дожили до первого снега. Хорошо! Потому хорошо, что теперь весну ждать будем.
А весной немцу капут, ну не весной, так самое позднее осенью. Под Сталинградом его все-таки за жабры взяли, от Туапсе гоним. Это гансам не Западная Европа.
Эх, знать бы, как сложится жизнь!.. Но живой человек о живом и думает. Вот если бы к сентябрю с фашистом покончили, расквитались и приказ нам вышел демобилизоваться, первым делом – в Туапсе! Взвесили бы все с Нюрой и решили: осесть ли нам у Черного моря или подаваться в другие края? Климат тут больно подходящий. Море – раз, рыбалка – два, охота – три. Места курортные. Значит, по торговой части работа всегда найдется. Понятно… С жильем туговато на первых порах будет. Отстроимся. С головой на плечах все перебороть можно. Сентябрь, октябрь, ноябрь… Глядишь, в июне, самое позднее – в июле, Нюра бы сына подарила…»
Его окликнули из темноты:
– Кто идет?
– Свои. Иноземцев.
Разведрота располагалась в сарае на подворье старичка адыгейца, дом которого был начисто снесен снарядом, но подвал, сложенный из толстых каменных плит, уцелел. В этом подвале и жили адыгеец, его жена, две невестки, внуки и внучки. Здесь, в горах, нередко попадались вот такие одинокие подворья. В Прибалтике их называют хуторами. Может, это тоже хутора, только на кавказский манер.
Когда Иноземцев поравнялся с подвалом, он услышал песню, негромкую, грустную. Ясное дело, пели ее не разведчики, потому что у них другие песни. А это была незнакомая Ивану песня на чужом языке.
Иноземцев вошел в подвал.
В просторном теплом помещении с низким неоштукатуренным потолком и земляным полом горела керосиновая лампа, теплился мангал, на котором стояла сковородка с каштанами. Старый адыгеец сидел на низкой скамейке возле мангала и пел, закрыв глаза. Рядом на ковре, обутые в мягкие чувяки, сидели пятеро маленьких внуков; три женщины, две молодые и пожилая, почтительно стояли возле стенки.
Иван тоже прислонился к стене. Тепло пробиралось под шинель. А песня, несколько монотонная, убаюкивала.
– О чем он поет? – спросил Иноземцев молодую женщину, стоявшую ближе остальных.
– Он поет про родной край. Про ручьи, про горы, – отвечала женщина, застенчиво улыбаясь. – Про то, что он знает здесь каждый камень, каждую тропку…
– Каждый камень и тропку? – недоверчиво спросил Иван.
– Это правда…
Иван восхищенно покачал головой. Он еще некоторое время слушал пение, потом нетерпеливо посмотрел на часы и подошел к старику.
– Отец, позволь прервать твою песню. Дело есть…
Старик умолк. Открыл глаза и пристально посмотрел на Ивана.
– Поговорить мне с тобой надо…
– Говори, – строго ответил адыгеец.
– Выйдем. С глазу на глаз нужно…
Старик сделал жест рукой. И женщины, подхватив детей, выскользнули из подвала.
– Эх! – досадливо махнул рукой Иноземцев. – Ну, да ладно! – Наклонившись к старику, негромко сказал: – Ты, отец, здесь все знаешь… Через щель проход есть?
– Нет! – не задумываясь, ответил старик.
Иноземцев выпрямился. Помолчал в раздумье. Потом:
– Значит, перебраться на ту сторону нельзя?
– Можно, – чуть дрогнули губы старика.
– Как понять?
– За корни цепляться будешь. На площадка прыгать… Той скала старый дуб есть. Будешь кидать петля, как на скакун… Умеешь?
– Не приходилось, – признался Иноземцев.
Старик поднялся со скамейки. Стройно, не горбясь, вышел на середину подвала. Сказал:
– Я будешь провожать тебя, если нужно. И петлю сам кидать на дуб.
– Хорошо, отец, спасибо…
