Несколько тральщиков и транспортных кораблей покачивались у пристаней Туапсинского порта. С берега на дощатые настилы тянулись колонны людей в черных шинелях. Люди взбегали по трапам, исчезали в трюмах бесшумно и быстро.
Когда Любаша ступила с трапа на палубу, старшина второй статьи задел ее плечом. Обернулся и сказал:
– Извините.
– Петр, – сказала Любаша. – Здравствуйте, Петр!
Да, это был он, старшина Сомородов из батареи Дмитрия Кораблева.
– Люба! – Самородов удивился. Он, конечно, не ожидал увидеть здесь Любашу.
Они остановились. Но их сразу же стали подталкивать, потому что по трапу поднимались морские пехотинцы, а корабль раскачивался, и трап скрипел и вырывался из-под ног, точно был живой и нестерпимо страдал от тяжести.
– Вы теперь не охотитесь за самолетами? – спросила Любаша.
– Нет, – ответил он.
И пошел вперед. И она пошла за ним.
– А Митя рассказывал, что вы настоящий охотник за самолетами. Что вы их поджидаете и выслеживаете, как настоящий охотник дикого выслеживает зверя. Это верно? Да?
– Насчет зверя, пожалуй, правильно, – согласился Самородов. – А в настоящие охотники старший лейтенант возвел меня исключительно по безмерной доброте своей…
Он пропустил Любашу вперед, и она полезла вниз по узкому крутому трапу. В кубрике было тесно и сильно накурено, но еще было и тепло, а это сейчас казалось самым главным. Они отыскали свободное место, сняли вещевые мешки и сели на них.
– Как вы сюда попали? – спросил Самородов, глядя на нее внимательно.
– Через горком комсомола.
Галя спросила Любашу:
– Ты волнуешься?
– Нет. Я сейчас такая, словно зубной врач сделал мне обезболивающий укол.
Они сидели в радиорубке, низкой, крохотной, где пахло масляной краской, где молодой моряк в наушниках не отрываясь смотрел на узкую, светящуюся шкалу приемника. Радист, на правах коллеги, пустил Галю в рубку. А она, конечно, вспомнила о Любаше и привела ее сюда.
По-прежнему гудели машины. И тральщик зарывался в волны. Палуба то уходила вниз, то устремлялась в гору, будто хотела встать во весь свой рост.
Галя выглядела бледной, осунувшейся. Движения были вялыми. Кажется, ей нездоровилось.
– Когда я думаю, что Журавлев может умереть, мне хочется, чтобы меня убили, – сказала она. И отчаяние было в ее голосе.
– А я хочу мстить, – призналась Любаша. – Раньше я не знала, что это такое. Теперь знаю.
– В далекой древности суровый обычай был: мстить за кровь.
– Справедливый обычай.
– Он и теперь, по-моему, сохранился у некоторых народов.
– Каких?
– Точно не помню. На Востоке, кажется…
Потом они перестали говорить. Любаша достала книгу. А Галя смотрела на крашенную в салатный цвет переборку и думала о своем горе…
Кто-то правильно подметил, что люди чаще и охотнее вспоминают о прошлых радостях, переживают их заново, порой переоценивая и преувеличивая счастье, которое некогда посетило их. Может, это случается потому, что в душе человеческой счастье, точно солнце, свет которого и желанный, и надежный, и долгий.
Горе – вспышка, взрыв. Оно обжигает, причиняет боль. Но уж если боль проходит (если проходит!), то о ней стараются не вспоминать.
Окровавленное письмо Журавлева и короткая записка Тамары не могли быть забыты так скоро. Журавлев ранен. Дело на войне обычное. И Галя понимала это. Понимала, что нельзя ныть и расслабляться. Но все было так неожиданно. И прежде всего – его любовь. Он же казался ей каменным… Какая она недалекая! Какая глупая!..
Если бы так не щемило сердце, не гудели машины, не ерзала под ногами палуба, если бы можно было спокойно и легко припомнить все, что связано с Журавлевым, мельчайшие подробности, детали, может быть, она не судила себя так строго, не терзала душу…
Но сердце ныло, словно его сжимали холодными пальцами, и машины надрывались из последних сил, и палуба была очень неустойчивой.
Галя посмотрела на Любашу и сказала:
– Читай вслух.
Любаша откашлялась:
Дохнуло сыростью. В распахнувшуюся на секунду дверь, за которой мелькнула густая ночь, протиснулся майор Куников. Кажется, он не ожидал увидеть в радиорубке девушек. И не скрыл удивления. Только улыбнулся и сказал:
– Невесты здесь.
Любаша закрыла книгу.
Куников протянул девушкам лист бумаги.
– Клятва десантников, – сказал он. – Прочтите и подпишитесь…
Любаша читала вслух:
