– «Мы получили приказ командования – нанести удар по тылу врага, опрокинуть и разгромить его. Идя в бой, мы даем клятву Родине, товарищу Сталину в том, что будем действовать стремительно и смело, не щадя своей жизни ради победы над врагом. Волю свою, силы свои и кровь свою капля за каплей мы отдадим за жизнь и счастье нашего народа, за тебя, горячо любимая Родина…»
Галя смотрела на Цезаря. Казалось, что она знает его всю жизнь. Так хорошо ей было знакомо лицо, глаза, улыбка командира, даже его манера говорить, чуть насмешливая, полная спокойной, сдержанной силы. По книгам, по кинофильмам у нее, у девчонки, сложился определенный образ красного командира, – безусловно, человека смелого, честного, но, как бы сказать помягче, завороженного дисциплинарной службой: «Разрешите обратиться!», «Разрешите идти!»… Такими были и майор Журавлев, и полковник Гонцов, и другие командиры, с которыми она встречалась в полку или в дивизии. Куников совсем другой. У него, видимо, природное чутье на человеческий характер. Он только посмотрит на человека и знает, как с ним надо говорить. Поэтому его любят краснофлотцы. И просятся к нему в отряд.
Куников знает цену слову – сказывается журналистская жилка. На днях Галя слышала его выступление на партийном собрании.
– Победит тот, у кого выше организованность и дисциплина. Дисциплина – это бой до последнего. Дисциплина – это боевая учеба. Дисциплина – это укрепление местности. Это инициатива в работе. Это высокая организованность. Дисциплина – это чувство долга. И пусть каждый всей совестью коммуниста отвечает за свое дело!
А несколько часов назад, перед посадкой на катера, Куников построил отряд и сказал только одно слово:
– Долбанем?
– Долбанем, – ответили дружно и громко десантники.
Галя и Люба подписали клятву.
– Цезарь, сколько тебе лет? – спросила Галя.
– Угадай.
– Не умею.
– И не много, и не мало… Золотой возраст мужчины.
– Тридцать пять.
– На годочек меньше. Вот когда исполнится тридцать пять, погуляем на дне рождения.
– Товарищ майор, – сказала Любаша. – Вы знаете, что наш десант называют «высадкой к черту в зубы»?
– Тем хуже для черта, Люба. Будем шамкать на старости лет.
Наступало 4 февраля 1943 года…[12]
Если забыть, что стреляют в тебя, если не просто упасть и потом зарыться в эту холодную гальку, а спокойно лечь на спину и смотреть в непроницаемую гладь неба, где, состязаясь, уносятся в море рои желто-красных трассирующих пуль, где, точно играя в «салочки», мечутся над водой лучи прожекторов, то все могло показаться очень даже красивым.
Высота, с которой стреляли немцы, не была видна в темноте, но огневые точки выдавали ее, словно незамаскированные окна. Катера еще стояли у берега, и группа обеспечения выгружала продукты, боепитание. Пули жужжали, выли, свистели. Но все же враг, потрепанный огнем корабельной артиллерии, стрелял торопливо, не метко.
Как потом выяснилось, отряд высадился почти без потерь – это была большая удача в такой десантной операции.
Плацдарм – жизнь и смерть любого десанта. Десант стремится к расширению плацдарма, как растение к свету. Какой бы ни была внезапной десантная операция, противник рано или поздно опомнится, подтянет силы. Точно так же и десант должен получить подмогу. Для этого ему необходимо захватить плацдарм. Клочок земли, за который бы стоило биться.
Цезарь приказал Гале:
– Радируй открытым текстом:
«Полк высадился благополучно без потерь, продвигаемся вперед. Уничтожил две пулеметные точки. Жду подброски».
Почему полк? Две роты. Правильно. Но противник перехватит радиограмму. У фрицев это дело поставлено «зер гут». Пусть думают, что на Суджукской косе русский полк разворачивается.
Штурмовые группы двигались во всех направлениях и прежде на высоту, в сторону Станички.
Перебравшись через железнодорожную насыпь, Любаша увидела справа белые домики поселка. Сзади, с пристани рыбозавода строчили наши пулеметы. Рядом с ней, шага на два впереди, бежал Петр Самородов. И еще много десантников бежало, где придется: впереди, позади, справа, слева.
Осветительная ракета озеленила ночь. И Самородов махнул рукой и крикнул:
– Ложись!..
Он очень своевременно подал эту команду, потому что секунду спустя немцы нанизали железнодорожное полотно на пулеметные очереди. И рельсы завыли глухо, басисто. А потом рельсы зарычали, и галька зарычала и зашевелилась – может, хотела спастись бегством.
Немцы стали стрелять из орудия. Судя по вспышкам, оно стояло невдалеке от дзота, из которого палили пулеметы.
Самородов выкрикнул шесть фамилий. Пояснил:
– За мной! Остальным оставаться на местах. Прикрывать нас огнем.
Тогда-то Любаша и вспомнила, что у нее есть автомат. Короткий, тяжелый, с круглым диском – пистолет-пулемет Шпагина. Нечего сказать! Так испугалась, что позабыла и про оружие.
