Когда повернул к берегу, то увидел возле своей одежды двоих мужчин. Он узнал их. Это были Паханковы, старший и младший. И они узнали Степку. И радостно трясли его руку, а он стоял мокрый. И немножко блестел. И немножко дрожал.
– Ванда не пишет? – спросил Семен.
– Забыла сразу, – ответил Степка.
– Непонятное что-то, – озабоченно сказал Семен. – Она и мне обещала писать. Я дал ей адрес.
– Может, письма затерялись…
Паханков-старший авторитетно вмешался:
– И рядить нечего… Слыхал я, теми днями, когда, значит, Ванда с отцом отбыла, немец под Чемиткой состав пассажирский разбомбил.
– Оставьте, папа, – недовольно сморщился Семен. – Вам бы только могильщиком на кладбище работать.
– Ты думаешь, там мало зарабатывают? – Паханков-старший, поеживаясь, ступил в воду.
– С осени в школу? – спросил Семен.
– Да. Ты тоже?
– Не знаю. Я работаю. Отец от Рыбкоопа фотографию возле рынка открыл. Я при нем. Заходи к нам. Сфотографирую. Бесплатно. На фронт бате пошлешь.
– Зайду, – сказал Степка.
– Хорошо, когда не бомбят, – сказал Семен.
– Хорошо.
– И когда погода такая…
– Хорошая…
– Да. А вода?
– Хорошая, Семен… На все сто вода!
Паханковы сняли с себя все, потому что берег был пустынен. Поеживаясь и пересмеиваясь, пошли в воду.
Степка, наоборот, по-быстрому оделся. Заспешил прочь. Он не хотел, чтобы Паханковы увидели медаль на его рубашке. Вернее, пусть бы увидели и прочитали, какие слова написаны: «За отвагу!» Но они стали бы расспрашивать, как да что. А Степка не желал пускаться в объяснения. Не потому, что он зазнался. Нет, нет!
О вещах, дорогих сердцу, хочется говорить не с каждым. Хочется, чтобы тебя понимали с полуслова. Как он Любашу.
– Почему ты пошла на фронт? Ты же хотела убежать отсюда далеко-далеко… На острова Туамоту.
– Где растут пальмы и прыгают обезьяны… – мечтательно, словно рассказывая сказку, произнесла она. Смолкла.
И какое-то время смотрела мимо брата, точно там, за его спиной, видела широкий прилив океана, узкие пироги и чернотелых ловцов жемчуга с белоснежными кораллами в ушах. Потом тоскливая улыбка тронула ее припухшие, потрескавшиеся губы. Взгляд отвердел. И она ответила:
– Я вдруг поняла, что подохла бы на этих островах со скуки.
Земля лежала под инеем, тонким и чуточку сизым от хмурого рассветного неба, нависшего над горами. Дорога белесой лентой разматывалась вдоль склона, по которому вниз, к оврагу, сбегали каштаны с широкими безлистыми кронами, тоже прихваченные инеем, но не такие светлые, как дорога.
Впереди на взгорке маячило подворье. И дым валил из трубы, пригибаемый ветром к длинной, одетой в железо крыше.
Четверо бойцов красного кавалерийского эскадрона – Иван Поддувайло, Семен Лобачев, Борис Кнут, Иван Беспризорный – ехали на лошадях и вели негромкий разговор.
– Это тот дом, – сказал Поддувайло. Он был старшим группы. – Здесь окрест километров на пятнадцать другого жилья нету. Нужно заслонить егерю путь к югу. Пужнуть его выстрелом в случае чего…
– Верно, – согласился Кнут. – Если он смоется в заповедник, тогда амбец. Тогда можно разматывать портянки и сушить их на солнышке.
– Почему? – пробурчал Лобачев.
– Потому, что Северокавказский заповедник он знает лучше, чем ты свои грабли.
– Некультурное сравнение, – вмешался Беспризорный. – Огрубел ты, Борис. Можно сказать, знает лучше, чем ты свои пять пальцев.
– Это тебе для стихотворений культурные сравнения нужны. А жизнь на них плевать хотела. Она со всякими дружит – и с культурными и с бескультурными.
– Прекратите чепуху молоть, – строго сказал Поддувайло. – Слухайте приказание. Красноармейцы Лобачев и Кнут, ступайте в овраг и как можно швыдче выходите вон к тому карьеру. Ясно? Мы с Беспризорным пойдем прямо в хату…
– Опасно, – заметил Лобачев.
– Все равно вражину брать нужно. Прикрывайте.
Борис Кнут и Семен Лобачев слезли с лошадей.
Было раннее-раннее утро. Дул резкий ветер. Тучи, лохматые и седые, лениво надкусывали горы. И горы стояли без вершин, словно люди без шапок. И тишина была белой и немного сладкой от запаха прелых листьев.
Опустив морду, лошади с большой осторожностью ступали по скользким листьям, под которыми дремал овраг. И голые прутья кустарников мокро хлестали их по ногам и по крупам.
– Как ты думаешь, Семен, – спросил Боря Кнут, – у этого старого паршивца самогон есть?
– Заботы у тебя несерьезные, – ответил Лобачев укоризненно.
Боря Кнут не смутился. И не без хвастовства заявил:
– Я и сам несерьезный. Таким меня папа с мамой сладили.
– Среди людей живешь.
– Люди разные встречаются… Человек, он, понимаешь, Семен, как арбуз. Его же насквозь не видно. Это только в бутылке все ясно и прозрачно.
– Болтун ты, Борис… Уж лучше что-нибудь про любовь бы рассказал, про женское сердце…
– У кого что болит, тот про то и говорит, – усмехнулся Боря Кнут. – Относительно Марии сомневаешься. А ты плюнь на сомнения. К сердцу прислушайся. Там и ответ найдешь. Тем более не спец я по женской части. Женщины любят красивых и серьезных.
