Вечером Нина Андреевна, Степка, Нюра, Жора сидели вокруг стола в тети-Лялиной квартире. Перед матерью лежал лист желтоватой оберточной бумаги. В руке она держала карандаш.
Жора предложил:
– Начать лучше всего с переломного момента в боях за Туапсе. Прямо так и записать. «Двадцать пятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции и выступление Верховного Главнокомандующего товарища Сталина вдохновили советских людей на новые боевые подвиги».
– Хорошо, – сказала Нюра.
– Я первым докладчиком в гараже слыл, – ответил бывший шофер и продолжал: – Двадцать шестого ноября сорок второго года войска Черноморской группы перешли в наступление и двадцатого декабря окружили и полностью разгромили немцев на горе Семашхо.
– А может, не полностью? – с сомнением спросила Нина Андреевна.
– Кашу маслом не испортишь, – махнул рукой Жора.
– Мама, – сказал Степка. – Нужно подробнее остановиться на Ноябрьских праздниках. Сравнить, как тогда было и как сейчас.
Степка хорошо помнил тот холодный осенний день…
В городе вывесили флаги. Их прикрепили через каждые сто метров на стенах уцелевших домов и на стенах, за которыми домов больше не было.
Ветер трепыхал полотнища. Они то вертелись, то вздрагивали, то громко хлопали. И беспокойством своим, и яркостью оживляли улицы. Так их могли еще оживить только дети.
Ломоть оштукатуренной стены, почтовый ящик с тусклым латунным гербом. И яркий красный флаг… Это нельзя представить. Это нужно повидать. Очутиться в той обстановке, пережить ночные тревоги, дневные налеты…
7 ноября 1942 года немцы бомбили город жестоко.
Эти дни Мартынюки снова провели на Пасеке. Едва вышли на окраину Краянска, ступая в гору по узкой глиняной канавке, поравнялись с первым домом, возле которого тоскливо блеяла коза цвета облущенных подсолнухов, как над городом взвыли сирены. Море под низкими тучами было пасмурным, и волны круто наваливались на мол, выплевывали брызги. Белые, без всяких солнечных бликов…
Самолеты легли, как буквы. Маленькие черные буквы на блеклом небе. Они появились одновременно с пяти сторон. Зловещая звезда выросла над городом. И концы ее явственно сближались. Монотонный, въедливый гул усиливался с каждой секундой. И самолеты больше не походили на буквы. Обыкновенные самолеты с черными крестами на крыльях, нормальные, не похожие ни на коршунов, ни на акул.
Белые одуванчики – зенитные снаряды разрывались очень красиво – покачивались в воздухе. Но самолеты не меняли курса.
Любаша тогда насчитала их сто пять.
Потом один самолет внезапно разломился на части. Два других, размалеванных пламенем, быстро падали в сторону.
Подняв фонтаны брызг, рухнул в море четвертый… Хрипела, запутавшись в петле, коза цвета облущенных подсолнухов. Степка подпрыгивал от радости… Мать ответила:
– Про праздники – это ты хорошо, сынок, вспомнил.
– Нужно бы сравнить Туапсе с крепостью, – сказал Степка. – Правда, вокруг крепости должны быть стены. Так полагалось в древние времена. Но и здесь горы и люди. Всех назвать надо бы, да как это сделаешь. Тогда хоть девчонок – радистку Галю, Любашу…
Когда Степка сказал про Любашу, слеза, точно капля дождя, шлепнулась на листок, который лежал перед матерью. И бывший шофер Жора, на днях вернувшийся из госпиталя, укоризненно посмотрел на парня, а стоявшая за спиной Нины Андреевны Нюра приставила указательный палец ко лбу и многозначительно им повертела. В комнате установилась грустная, кладбищенская тишина.
– Может, не выдержала ран доченька, – сказала Нина Андреевна. – Может, и живой ее давно нет. Ведь ни одного письма не прислала…
Никто не поднимал глаз. Все молчали.
Но хоронили Любашу они слишком рано…
Любаша вернулась на следующий день, когда дождь перестал и солнце растопырило глаза и, казалось, не могло наглядеться на землю. Было еще скользко. И глина, и листья, и камни блестели водой. А Любаша совсем неумело ходила на костылях. Но Степка узнал ее, едва она появилась под горой. Сердце раньше, чем голова, поняло, что случилось. И сжалось в комочек. Может, захотело остановиться. Степка побежал вниз быстро, подгоняемый страхом. И встреча их была нерадостной. Скулила дворняга Талка. Степка шмыгнул носом. А Любаша смотрела на брата смущенно и жалостливо. Она была в темно-синей юбке, в таком же красивом кителе. Справа на груди у нее светлел, переливаясь золотом, орден Отечественной войны.
– На вокзал нужно сходить, – как-то очень обыкновенно, очень буднично сказала Любаша. – Чемодан там в камере хранения.
– Хорошо, – сказал Степка. – Потом сбегаю.
– Конечно потом, – сказала Любаша. – Гору как размыло.
– Двое суток дождь лил словно из ведра.
– Двое суток – немного, осенью неделями льет. – Опираясь на костыли, она тяжело ступила в гору, не оборачиваясь, спросила: – Как вы тут?
– А что с нами станет? Дом ремонтируем. Шофер Жора у нас живет.
– Рука у него в порядке?
– Нет, усохла.
– А меня вот тоже… Видишь?
– Вижу.
– Потому и не писала.
– Зря…
– Знаю, что зря.
– Мать плакала. Все похоронную ждала.
– Лучше бы похоронная…
– Это только кажется… Главное – жива. И лицо цело. Ведь ты красивая…
– Отец пишет?
