Оставив машину в небольшом овраге, остаток пути они прошли пешком. Индейские тревоги оправдались. Всё произошло в тот момент, когда ритуальщик закончил снимать размеры и, взяв задаток, закрывал блокнот. Две мины, сиротливо провыв солнечному небу, упали в районе развилки на центральной аллее - в ста метрах от родительской могилы. Пожилая женщина, возившая граблями неподалеку, замерла в оцепенении, пришлось уронить ее подсечкой на мягкий чернозем. Полетели осколки, захрустев камнями чьих-то памятников. Камнереза не было, он уполз в контору своим ходом.
Мысленно отсчитав до тридцати*, Индеец встал на ноги и принялся отпаивать старушечью истерику коньяком из собственной фляги, озираясь по сторонам. Некоторые даже не пригнулись! Но стонов и криков не было, значит, всё обошлось. Либо кому-то повезло умереть сразу. Он отвёз захмелевшую бабушку на автостанцию и вернулся в гараж. Ещё одно важное дело было сделано.
С приходом Светлой Седмицы весна будто бы вырвалась из оков. Уже отцвел абрикос, заливая безлюдные улицы медовым ароматом, отгремели первые грозы, смывая потоками воды зимнюю соль. И в первую же теплую ночь, все серое и унылое вдруг взорвалось изумрудом свежей зелени. Индеец купил тёмные очки, льняное поло с длинным рукавом и опустил на Волге боковые стёкла. Тугой весенний ветер окончательно разгладил скорбь на лице Ивановны и подарил идею устроить большую цветочную клумбу на въезде «Челюскинца». Они ехали вместе на рынок, чтобы взять семена, саженцы и все необходимое. Тяжесть в индейской груди исчезла... Дышать стало легко. Легко стало жить.
Погода шептала. Народ продолжал прибывать. С кладбищенского холма хорошо просматривалась бесконечная вереница людей и машин, упорно ползущих наверх, к началу главной аллеи. Воздух был неподвижен, и от того каждый звук разносился далеко. Весь погост наполнился шелестом целлофана, звяканьем стекла и негромкими голосами.
Камнерезы сработали на совесть. Индеец глядел на родительский памятник, сидя на новой скамье. С фотографии, ставшей тенью на камне и сделанной ещё до его рождения, на него смотрели самые родные на свете лица. Родители прижимались друг к другу щеками, а в их глазах притаилось тихое счастье. Ему сейчас, наверное, столько же лет, сколько было бате и маме тогда. Они и правда любили, и это навсегда осталось самым сильным детским воспоминанием-ощущением. Очень хотелось выпить прямо сейчас. Но, пока только вторник, впереди два заказа, а его аптечка, слава Богу, никому не пригодилась. Индеец посидел еще немного, подмигнул фотографии и отправился к машине.
Оставив за спиной ствол шахты Засядько, Волга двинулась к выходу, урча первой передачей. Это было похоже на большой круговорот людей и машин. Правая сторона аллеи двигалась налегке, порожним потоком вниз, левая - тащилась наверх, держась за корзинки с тормозками и выпивкой. Среди бесконечных спин, бредущих перед капотом Волги, выделялась одна странная женская фигура. Шла, раскачиваясь на ходу, словно утка. Так умела ходить только она.
- Ионовна! - позвал Индеец, высунувшись в окно.
Её спина вздрогнула, голова мотнула назад паклю белесых волос, глаза стали искать зовущего. Точно она, не ошибся. Ионовна. Соседка из родительского дома с четвертого этажа. Лет пятнадцать назад у нее слегка «поехала крыша»: старушка странно говорила, странно улыбалась, вела себя странно, но совершенно беззлобно. Пожилой ребёнок.
- Ионовна, - повторил Индеец, жестом приглашая занять место в машине. Та поспешила, забралась на переднее кресло и поджала ноги, пряча стоптанную обувь.
- А я думала, тебя убили, - пролепетала она, виновато моргая.
- Не вышло, - Волга снова покатилась.
- Это хорошо. Я думала, всех убили…, - бедолага протянула горсть конфет, - помяни Васеньку...
До войны Ионовна жила на четвертом этаже с братом-инвалидом Васей и племянником Серёжей, крепким парнем, лет двадцати пяти. Он записался в ополчение одновременно с лаборантом и пропал без вести.
- Царствие Небесное!, - Индеец принял конфеты. - Давно?
- Ой!, - Ионовна всплеснула руками. - Да ещё в конце четырнадцатого. Ты же помнишь, я в Ростов уезжала, так Вася ни в какую! Вернулась - его уже нет. Убили так же, как твоего папу.
Индеец принял вправо и остановился на обочине. Достал сигарету. Закурил. Его начинало тошнить.
- Так вот, - продолжала она. - Вернулась, а дверь опечатана. Я туда, потом сюда... Мне - протокол в нос. Что, мол, умер по естественным причинам и квартира вскрывалась. И что признана бесхозным имуществом. А дворничиха мне потом всё рассказала. Что выносили его из подъезда одновременно с твоим папой. И увезли на одной труповозке. И у обоих были синие лица. Стало быть, до этого их придушили подушками.
- Пиздец, - выдохнул Индеец и упёрся лбом в рулевое колесо.
- Да! Ты деньги за папу получил?! - Ионовна перескочила с одной эмоции на другую резко, словно игла на заезженном виниле. - Надо получить!
- Какие, блядь, еще деньги? - промычал он, не снимая лба с руля.
- Сорок тысяч рублей! Мне их привёз статный такой седой мужчина со шрамом возле уха в обмен на подпись!
