Скрипнули петли. Поток коридорного света хлынул сквозь кормовую дыру. И вместе с ним на маленькую дверную полку толкнули два хлеба, миску и кружку зелёной эмали.
- А литература будет? - в Индейце ожили кичёвые привычки.
- Смотря какая, - голос «кормильца» подвис эхом за дверью.
- Достоевский есть?
- Всегда есть.
- Благодарочка! - тюремным этикетом отозвалась хата.
Баланда пахла едой. Удивительно... Хлеб нарезали горячим, а из большой кружки паровал кипяток, вроде из цикория. «А туберкулёз?» И ложка замерла меж пальцев арестанта.
- А по*ер! - он отрезал вслух, вздохнул и пододвинул миску.
Достоевского принесли. Индеец, наконец, осилил роман «Бесы». Раньше не выходило, уж больно тяжёлый слог. Теперь же, время и место располагали. После «проглотил» «Идиота», «Игрока» и «Карамазовых». Поля книг пестрели едва заметными карандашными малявами. «Дороги» работали и в Лефортово. Толковая придумка, учитывая, что Достоевского в тюремной библиотечке берут совсем нечасто.
После четвёртой книги Фёдор Михайлович начал раздражать. Твердело понимание, что он питается человеческим несовершенством и без него бессилен. Умиляться русскости в прозрачной слезе... В этом было что-то от господина Мазоха. А между тем, великая русская идея очень проста. Если отбросить все рефлексии по Достоевскому, то картина проясняется и звенит хрусталём. Русский – это не национальность. По Льву Гумилёву, быть русским - значит стать частью одноимённого суперэтноса.
А у каждого «супер» есть свой главный комплекс. У русских – это справедливость. С амбициями Третьего Рима. Справедливость, но только всеобщая. Даже в ущерб своей личной выгоде, прямой или косвенной. Надо навалиться всей общиной и вытолкать этот мир, как застрявшую в грязи машину. А потом ещё и отмыть. И всё это - до Второго Пришествия! Грядёт большая кровь. По - другому не будет.
Ибо не*уй.
Вот такая она, русская идея.
Дни шли за днями. Индеец втянулся в рутину тюремной жизни и даже стал получать удовольствие от вынужденного безделия. Сносное питание, сон, стройные мысли и «гулочка» в тюремном дворике день через день. Но однажды лязг тяжёлого замка случился вне расписания. Двухнедельный «маринад» подошёл к концу, и за ним пришли.
Молодой следак, или кто он там у них, старался, как мог. Сложно не расплескать образ волевого вершителя, когда тебе только третий десяток. Возрастом не вышел.
- Евгений Александрович. Как Онегина - небрежно представился «конторский». - Времени у нас предостаточно, спешить некуда, и разговор, надеюсь, не последний.
- Я присяду? - Индеец подошёл к столу, не отводя взгляд.
- Садись.
«Это он зря». «Тычут» те, кто не уверен. Тем более, старшему. И дело даже не в воспитании... Тут либо недо*б наставников (хреново научили), либо просто дурак. Скорее второе. Взял и вывалил б*дюмо, словно яйца наружу.
Евгений Александрович вёл протокол «по-старинке» - наливной ручкой. Не спешил, определённо кайфуя.
«Parker монументален, а почерк... Почти. Завитушками частит. Каллиграф Каллиграфович, мать его».
- Число, месяц и год рождения? - бубнила казённая мантра следаковскими губами.
Напольные часы из прежних времён отщелкивали вечность, а перо скользило по бумаге размашисто, как конёк фигуристки, оставляя за собой протокольные буквы и цифры. «Залипнув» на пере, Индеец провалился в некое подобие транса. Это завораживало. Смотреть на «писаря» не хотелось. От Онегина в Евгении были разве что ухоженные ногти. Всё остальное не дотягивало: невнятные черты лица зализаны автозагаром, недешёвая одежда сидит как-то криво, да и вообще, дурная театраль разит провинциальным ТЮЗом.
- Вот здесь. С моих слов записано верно, мною прочитано, число и подпись, - следак развернул лист протокола и пододвинул к Индейцу.
«А Parker не дал... Жмот».
Индеец «подмахнул» казённую писанину с улыбкой Моны Лизы.
- Это смешно? - «Онегин» явно пересаливал лицом.
- Отнюдь.
Стереть улыбку не выходило, и арестант продолжил почти с издёвкой:
- Разрешите поинтересоваться, гражданин начальник, что с моей машиной?
- Она у специалистов.
***
«Упаковав» Индейца на мушкетовской заправке, «оливковые» заскочили в микроавтобус и захлопнули дверь. Все, кроме одного. Тот, довинтив крышку бензобака Волги, уселся за тонкий руль. В юности, ему доводилось водить советские машины. Учили. Следуя заветам отцов, «оливковый», выжимая сцепление, провалился левой ногой в пустоту.
Затем, схватившись рукой за рычаг КПП, окончательно «залип» системной ошибкой. Волга догнала бусик только за вторым кольцом.
Разобравшись что к чему, новоиспечённый волговод «отрывался по полной». С детским восторгом нажимая акселератор, скакал из ряда в ряд, перестраиваясь, словно безбашенный водитель спорткара. Машина не возражала. На генерала Антонова, рулевой мазды пытался было урезонить дерзкого «колхозника», но разглядев над улыбчивым лицом шофёра «музейной рухляди» скатанную в кольцо балаклаву, закрыл форточку.
