Спотыкаясь в кирпичной крошке отяжелевшими от дрожи ногами, я, шагая впереди, все ждал щелчка предохранителя за ухом. Украдкой озираясь по сторонам, искал спасения. Рвануть было некуда.
- Стоять! - буркнул сзади Скот и зашумел связкой ключей.
Я замер, не поворачиваясь, ожидая чего угодно. Браслет на моём левом запястье расстегнулся и обнял вертикальную, крепкую трубу, торчавшую из земли метров на шесть.
- Одной рукой справишься, - и зашагал в сторону машины. - Телефон забыл.
Робкая надежда на спасение улетучилась, когда я увидел, что этот гоблин достаёт большую биту из багажника. Всё. Будет баранить.
То, что произошло дальше, ничем иным, как вмешательством Неба, объяснить было нельзя. Воя, словно мины, на излёте навесной траектории, из низкого облака вылетел пакет вражеского, контрбатарейного «града». И накрыл дорогу, превратив машину и Скота в пыль.
Через три минуты, отхрипев и отлежавшись, я полез на трубу, ещё горячую и ставшую вдвое ниже под роем осколков, чтобы снять кольцо браслета.
Индеец ковылял прочь от места прилёта, избегая ненужных встреч. Он шёл к себе домой. Полдень, а нужно пересечь Азотный, Центр и ещё пропетлять. И не нарваться на патруль, видок ещё тот... Что делать? Упасть в лежку до комендантского, или внаглую сейчас? А ещё вонь... Хуже вокзального бомжа. Его штаны пропитал запах креозота, кожу - пироксилина, а душу - горечь опасных вопросов. Где источник блядства? Что значит быть русским? И кто больше русский? Узкоглазый Петюня, половинивший свою пайку с Индейцем, или Скот, родившийся в Рязани и готовый по воле барина зажмурить кого угодно?
Контуженный мозг сблевал ненужную боль и выдал концентрат.
Кризис менеджер
Ночевал индеец на кладбище.
Вчера решил не рисковать и отправился домой только с наступлением темноты. Поздний звонок в дверь отцовской квартиры закончился скандалом. Там уже три года хозяйничали посторонние люди. Соседи, сначала любопытные, шарахнулись от старого жильца, как от прокаженного. А новые владельцы, сотрясая документами, вызвали полицию. И он ушел.
Отца похоронили на семейном участке, рядом с могилой матери. Даже при лунном свете было видно, что со дня похорон здесь ни к чему не прикоснулись. Лечь пришлось прямо на скамейке, сбитой руками лаборанта незадолго до войны...
Теперь всё, что было до, уже не имело никакого значения. Не хватало сил даже на голод, жажду и тоску. Усталость давила вниз, и он забылся под осенним небом глубоким, почти летаргическим сном.
Так, не ворочаясь, пролежал до утра, словно мертвецки пьяный человек. Пугливые синицы, ожившие с первыми лучами, и те совершенно не боялись неподвижного тела.
- Ну... Ну!... Сопли не распускать! - голос отца звучал так отчётливо, словно из девяностых, когда ещё жили в нём ирония и напор. - Гараж!... Гараж!!!... Рота подъём!
Пробуждение вышло неожиданным, едва не свалив затёкшее тело с узкой скамейки. Но кто-то выдохнул тёплым в лицо, веки Индейца дрогнули, он сел и стал щурить по сторонам воспалённые глаза. Ни души. Только рассохшийся крест. Солнце вставало за крестом.
- А красиво, в контровом свете... - неожиданно вслух прошептали его губы, обращаясь то ли к кресту, то ли к кому-то ещё. Три слова подряд без запинки, ни разу не заикнувшись. Надо же, добрый знак... Хотел, было, повторить ещё раз, но не рискнул. И того довольно. Отличный знак!
Прогулка с пользой заменила разминку. Осматривая могилы, нашёл ржавую лопату с колотым черенком и размокшую метлу. То, что нужно! Теперь он пойдёт через город не бродягой, такие всегда подозрительны. Закинув на плечо метлу и лопату, он станет шнырём. Пусть грязный, но с метлою. Значит метёт. А значит - при деле!
Так и случилось. Дорога от Щегловки до ДМЗ заняла три часа. И никто не задерживал на нём взгляд. Менты игнорировали.
Мой дед прожил звонкую жизнь. Беспризорного послевоенного голодранца подхватила могучая волна энтузиазма сороковых и усадила за парту. Тёртый, пятнадцатилетний челдон не верил никому и ничему. Но ежедневная каша с хлебом и сладким чаем стали лучшим кредитом доверия. И он сдался.
Ремесленное училище, комсомол, служба в армии, помощник мастера, мастер, северные вахты, начальник участка. И, наконец, самый молодой начальник цеха на ДМЗ. К тому времени, страна оправилась от военного морока. Жить стали лучше и таким, как мой дед, уже полагался автомобиль. Разумеется «Волга». Она поселилась в гаражном кооперативе «Челюскинец», в начале одноимённой улицы, у самых стен завода - кормильца. Там дед и построил гараж. О нём просто забыли в пылу мародёрства. Не квартира же... Гараж...
Когда-то для русского мужчины это - сакральное место. Там не просто хранили автомобили, там сберегали мечту. Каждый старался, как мог. От металлической коробки, до кирпичной цитадели. Неважно. Гараж должен стоять! Тут всегда было о чём выпить. Было и о чем молчать. Потом времена изменились. Пить стали украдкой, молчать было некогда и о гаражах забыли. Забыли и «Челюскинца».
