Врачам его состояние было даже на руку. Ребёнок не дрыгался во время манипуляций и процедур. Его не приходилось накачивать успокоительными и обезболивающими. Только когда он начал шевелить пальцами и крутить головой ему подлили морфина. Дин каждый раз скрипел зубами, распечатывая очередную ампулу с обезболивающим, ведь опиаты тормозили восстановление памяти. Хриплые стоны, раздававшиеся из-под повязок, проходились наждачной бумагой по его и без того расшатанным нервам. Дин полностью не осознавал масштабы страданий Мартина, пока тот не начал приходить в себя. Молодому доктору приходилось ежеминутно напоминать себе, что он спас ребёнка не для того, чтобы выпустить его наркоманом. Надо было найти альтернативный метод борьбы с болью, которая не собиралась отступать в ближайшее время. Иногда его посещали мысли о том, что, быть может, пустоголовые медсёстры были правы и было бы более гуманно оставить Мартина в хосписе. Тогда бы Дину не пришлось слушать эти стоны. Однако обратно пути не было. Он взял мальчика под свою опеку с целью доказать окружающим его скептикам, что чудо было возможно. Он вынужден был признаться себе, что им руководило не сострадание, а гордыня.
Из проповедей священника в церкви Св. Иосифа, которую когда-то посещало семейство МакАртур, Дин вынес, что чудеса не случаются в одночасье. В случае Мартина Томассена это были маленькие шаги вперёд, к свету, вопреки статистике. Пластический хирург собрал мальчику лицо из костей и подсадного хряща, обтянув структуру кожей. Результат выглядел вполне сносно. Пожалуй, черты получились слишком угловатыми и симметричными, как у манекена. Отпущенные до плеч светлые волосы частично закрывали шрамы. Увидев Мартина впервые, посторонние не шарахались. Облик его вызывал не моментальное отторжение, а нездоровое любопытство. Хромая по коридорам института, ставшего его домом, мальчик привык ловить на себе пристальные взгляды лаборантов и практикантов. Справедливости ради, их интерес был профессиональным, а не праздным. Им хотелось узнать все технические приёмы, которые применил пластический хирург. По крайней мере, у них хватало деликатности не останавливать его и не щупать его скулы.
Сам Мартин ни разу не выразил сокрушения по поводу своей внешности, ведь он не помнил того лица, с которым родился. Первые пять лет жизни, которые провёл с матерью, казались ему какой-то серой кляксой с размытыми очертаниями. Он не проронил ни одной слезинки, когда психолог объяснил ему наконец, почему мама не приходит. К счастью, речь Мартина не пострадала. Ещё находясь в бреду, он бегло бормотал на английском и шведском. Несколько шведских фраз — вот всё, что он удержал от Эммы. Главной фигурой в его жизни стал молодой доктор МакАртур. Не сказать, что ребёнок был трепетно привязан к своему спасителю. В его сознании ещё не было места для таких эмоций как признательность. Об этом пока было рано говорить. Ещё не будучи готовым любить, он, однако, был готов следовать указаниям, которые то и дело менялись. Одной из основных целей было восстановить мышечную массу, потерянную за те месяцы, которые он провёл неподвижно. Мартин по нескольку часов в день проводил в спортивном зале. Случалось, что перетруженные мышцы вылезали неровными буграми, подчёркивая асимметрию, и протокол тренировок приходилось менять.
Работающие с Мартином понимали, что всё их усилия были на уровне эксперимента. Никто не ожидал идеальных результатов. Тем не менее, он продолжал их удивлять. Однажды Дин заметил, как уверенно и чётко мальчишка резал пластилин ножом. Ему только что поставили спицы в кисти и запястья, и физиотерапевт дал ему задание накатать шариков одного размера и разрезать их пополам. Мартин справлялся с заданием великолепно.
«А ведь у него мелкая моторика не хуже чем у пианиста», — подумал Дин с изумлением. На минуту он позволил себе заглянуть на пятнадцать лет вперёд. — Он вполне может стать хирургом».
Теперь он был готов написать отчёт доктору Флемингу. Наконец-то ему было чем похвастаться.
========== Глава 9. Филадельфия с высоты голубиного полёта ==========
Южная улица, январь 1982 года
