Но… Рестораном дело не кончается. Впереди (у Онегина? у Пушкина? у комментатора?)… балет.

Еще бокалов жажда проситЗалить горячий жир котлет,Но звон брегета им доносит,Что новый начался балет.Театра злой законодатель,Непостоянный обожательОчаровательных актрис,Почетный гражданин кулис,Онегин полетел к театру,Где каждый, вольностью дыша,Готов охлопать entrechat,Обшикать Федру, Клеопатру,Моину вызвать (для того,Чтоб только слышали его).

С 18-й и до самой 21-й строфы Онегин вообще выпал… Мистика. Непонятно, чей это распорядок жизни. Пушкина, комментатора или все-таки Онегина. Всех троих. Целая компания! И только в 21-й строфе «Онегин входит». Здорово! В 21-й входит, в 22-й опять выходит.

Всё хлопает. Онегин входит,

(курсив мой. – М. К.)

Идет меж кресел по ногам,Двойной лорнет скосясь наводитНа ложи незнакомых дам;Все ярусы окинул взором,Всё видел: лицами, уборомУжасно недоволен он;С мужчинами со всех сторонРаскланялся, потом на сценуВ большом рассеяньи взглянул,Отворотился – и зевнул,И молвил: «Всех пора на смену;Балеты долго я терпел,Но и Дидло мне надоел».

(С Дидло начался русский профессиональный балет.)

Еще амуры, черти, змеиНа сцене скачут и шумят;Еще усталые лакеиНа шубах у подъезда спят;Еще не перестали топать,Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;Еще снаружи и внутриВезде блистают фонари;Еще, прозябнув, бьются кони,Наскуча упряжью своей,И кучера, вокруг огней,Бранят господ и бьют в ладони —А уж Онегин вышел вон;

(курсив мой. – М. К.)

Домой одеться едет он.

23-я строфа – Европейское сообщество XIX века. Россия была его частью. Да еще какой! Неизбывный пушкинский юмор и важная историческая информация! В конце строфы еще больше шокирующей информации!

Все, что описано (и французский, и латынь, и Смит, и наука любви), – все Онегин освоил до «осьмнадцати лет». Перед нами сверхчеловек! Но и здесь цензура пропустила строки о том, как происходит экономический обмен Европы с Россией!

Изображу ль в картине вернойУединенный кабинет,Где мод воспитанник примерныйОдет, раздет и вновь одет?Всё, чем для прихоти обильнойТоргует Лондон щепетильныйИ по Балтическим волнамЗа лес и сало возит нам,Всё, что в Париже вкус голодный,Полезный промысел избрав,Изобретает для забав,Для роскоши, для неги модной, —Всё украшало кабинетФилософа в осьмнадцать лет.

И вот теперь делаю остановку и задаю вопрос: кто из них Онегин? И вижу первоначальный замысел Пушкина. Я практически убежден в том, что в первой главе Онегин – собирательный образ. Здесь и сам Пушкин, и друзья из его круга. Каждый узнает себя! Один спит до полудня, другой изучает Смита, третий читает «Науку любви» и осваивает ее на практике, абсолютнейший сверхдонжуан, четвертый постоянно на балах, маскарадах и в театрах, пятый в совершенстве изучает французский, овладевает латынью, шестой проводит часы за косметикой и гигиеной (ногти, зубы, духи и т. д.), седьмой – «второй Чадаев», восьмой – специалист по интерьеру, девятый не мог отличить ямба от хорея, десятый… «Он три часа по крайней мере / Пред зеркалами проводил». Следующий – специалист в области моды. Голова не закружилась? За ним – великий танцор на балах и маскарадах! Не любитель, а профессионал. Итак, сколько часов в сутках у Евгения Онегина? Полный сюрреализм! Спасительная мысль одна. Осмелюсь ее высказать вслух (а сколько мне еще предстоит осмеливаться!!!).

Мне совершенно понятно, что в дальнейшем развитии романа участвует совсем ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК!!!

В 29-й строфе в этот безумный МАСКАРАД включается озорной автор (теперь ТОЧНО ПУШКИН) и… предупреждает всех причастных к действиям… коллективного Онегина? Нет! К своим, пушкинским.

Перейти на страницу:

Все книги серии Михаил Казиник. Лучшее

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже