Еще ошеломленный падением, он снизу заметил кое-что. Во-первых, что объект повел себя следующим образом – шарахнулся по-заячьи, в сторону, потом треснул упавшего зонтиком, перескочил через него и кинулся бежать, как грешная душа от дьявола. Во-вторых, что Паука в прыжке по инерции пронесло дальше, чем нужно, и он споткнулся о распростертое тело Фалько и в свою очередь свалился.
– На помощь! – кричал на бегу человек. – Помогите!
Он уже достиг края эспланады, когда Фалько поднялся – левое запястье дергало острой болью – и бросился вдогонку.
– Караул! На помощь! – продолжал вопить убегающий.
Фалько прибавил ходу. За спиной он слышал шаги Паука.
– На помощь!
Фалько на миг подумал, не бросить ли это. Если убежит – все пропало. Если все же сцапаем, но кто-нибудь – полицейский, скажем, – придет на выручку, будет еще хуже. Самое что ни на есть «на месте преступления». Размышляя таким образом, он продолжал нестись во весь дух: легкие резало от напряжения и от ушиба, но тут беглец поравнялся с повозкой, и оттуда проворно спрыгнула и загородила ему дорогу чья-то тень.
– На по…
Когда Фалько подоспел, человек барахтался на земле, а Кассем одной рукой держал его за шею, а другой зажимал рот.
Задыхаясь, Фалько остановился, согнулся, упер руки в бедра. Рядом он слышал свистящее дыхание Паука. Через несколько секунд, немного оправившись, Фалько вытащил пистолет, наклонился, ощупью определил, кто где – не хватало только садануть мавра, – и ударил беглеца по голове. Тот захрипел под пальцами Кассема и обмяк.
– Очень надеюсь, что он и впрямь красный комиссар, – сказал Фалько, пряча оружие.
– Он и есть, – подтвердил Паук между двумя глубокими вздохами.
Мавр поднялся, и Фалько потрепал его по плечу:
– Молодец.
На смуглом лице вновь вспыхнула улыбка.
–
Фалько огляделся. Каким-то чудом вокруг никого не оказалось. Ни здесь, ни наверху. Ни одного неудобного свидетеля. Паук хлопал себя по плечам, стряхивая дождевую воду.
– Как мы с тобой кувыркнулись-то… Акробатический этюд… – сказал он.
– Ох, и не говори.
Фалько потер поясницу и кисть, глядя на неподвижное тело у своих ног.
– Здоров бегать, сволочь… – он наклонился и обшарил его.
– Да тут забегаешь…
Фалько выпрямился, держа в руках бумажник. Красный оказался безоружен – в карманах у него был только перочинный ножичек. Его Фалько выбросил, а бумажник сунул к себе в карман.
– Хорошо еще, без ствола… Мы с тобой могли бы по лишней дырке схлопотать.
Паук язвительно рассмеялся сквозь зубы:
– Расскажу в Саламанке – все лопнут со смеху… Любимчик и баловень адмирала, неустрашимый шпион – плюх наземь! А этот сукин сын хрясь его зонтиком, а потом скок через него, как через колоду, и – деру… Незабываемая картина, ей-богу! Редкое зрелище! Спешите видеть! Помирать буду – не забуду этот танжерский цирк.
– Заткнись, а?
Втроем они подняли бесчувственное тело и перевалили на телегу. Фалько сел рядом с Кассемом, который отвязал мула и разобрал вожжи.
– Куда повезешь? – спросил Фалько.
– Твой спокойна будь, – ответил мавр. – Тут близко.
– Ты молодец, – повторил Фалько, оделяя его еще одной сигаретой. – Если бы не ты, упустили бы.
Он дал ему прикурить и в свете пламени увидел, что тот снова улыбается.
– Твоя спокойна будь… Знаю куда… Коммунисты – плохо… Франко прав: убить всех красных… В бога не верят.
Когда Фалько – без пиджака, в одной сорочке, прилипшей к телу от пота, – вышел на крыльцо передохнуть, выяснилось, что опять полило. Половина пятого утра. Он устал.
Закурил еще одну и постоял неподвижно, прислонившись к стене, глядя, как вдалеке горят редкие в такой час городские огни. С берега доносился мягкий рокот прибоя.
Время от времени из дома – лачуги, кое-как слепленной из кирпича и самана и стоявшей на дороге в Танджа-эль-Балия, за старой табачной фабрикой, – доносились крики боли. Пронзительные и резкие, они почти неизменно обрывались каким-то взвизгом и полузадушенным хрипом.
Пытка – дело хлопотное, подумал Фалько, затягиваясь.
И он это не любил. По собственному опыту знал процедуру с обеих сторон, и палачом ему быть не нравилось, хотя роль жертвы, несомненно, еще менее приятна.
Он снова затянулся, выпустив дым через ноздри, чтобы отбить застрявший там другой запах. Все, кого допрашивают, смердят – от всех исходит едкий запах отчаянья и страха. Фалько больше всего ненавидел физиологию этого дела, низводящую человека до уровня животного, и ее непосредственные проявления и следствия – истерзанную плоть, боль, слезы, мольбы, неудержимую дрожь. И крики вроде тех, что долетают сейчас изнутри. Вопли, раздирающие человеку гортань так, что он вскоре срывает себе голос.
