Он заметил, как глаза ее на миг словно расфокусировались, как будто она ушла мыслями куда-то далеко – в ту даль, которая называется «внутренний мир». Он вновь потянулся убрать ей волосы со лба, и на этот раз она позволила к себе прикоснуться. Подушечками пальцев, очень осторожно Фалько дотронулся до кровоподтеков на скулах.
– Ничего серьезного, – заключил он.
– Челюсть болит.
Фалько вспомнил, как боднул ее лбом. Бережно ощупал челюсть – кости вроде целы.
– Здорово ты мне дал…
– А ты мне. Благо оба знаем, как это делается.
Наклонившись, он взглянул на ее руки. Они были туго скручены. Паук сработал на совесть. Фалько немного ослабил натяжение, чтобы кровь циркулировала свободней.
Ева все смотрела на него.
– Что со мной будет?
– Пока не знаю.
– Мне надо вернуться на «Маунт-Касл».
– Даже не мечтай.
– У меня приказ.
– Накрылся твой приказ.
Она вдруг презрительно рассмеялась и сказала с торжеством:
– Обломались вы с Киросом. Не вышло его подкупить.
– Не вышло, – кивнул Фалько. – Твоя работа?
– Нет. Он сказал, что это касается только его и вас и что сам справится. И ему хватит его людей – боцмана и нескольких еще.
– Кто стрелял в меня, когда я выпрыгнул в окно? Ты?
– Мой товарищ.
– Гаррисон?
– Да. Мы были внизу, в конце улицы – подстраховывали на всякий случай. Кирос очень злился… Говорил: это мое судно! И заниматься им мне самому. Собирался взять вас и передать полиции за попытку подкупа.
– Только-то? – теперь уже Фалько издал неприятный металлический смешок. – Как все же сильны еще буржуазные предрассудки… Уж вы-то церемониться с ним и ему подобными не будете – расстреляете, когда станут не нужны. А? Как тех, кого вы пытаете и убиваете по приказу вашего усатого.
– Как и вы, – эти слова она словно выплюнула.
– Мы? Не надо множественного числа! Я лично не верю ни в освобождение пролетариата от цепей, ни в товарищей по борьбе – в отличие от тебя.
– Зато веришь фашистским генералам и попам, которые кропят святой водой расстрельные команды… И маврам, которые бесчестят женщин. Веришь нацистам и итальянцам-чернорубашечникам.
Фалько посмотрел на нее насмешливо:
– А должен бы – вашей ЧК, пристроившейся в тылу? Русским истребителям и танкистам? Вашей идиллической Республике, перебившей больше троцкистов и анархистов, чем солдат Франко? Не говори пошлости. Я охочусь в одиночку, и мне это нравится.
– Ты просто грязный убийца.
– Ну да.
– И никогда не будешь хорошим коммунистом.
– Мне и плохим не бывать.
Они помолчали. Ева неловко завозилась на кровати, пытаясь устроиться поудобней. Фалько наблюдал, не вмешиваясь.
– «Маунт-Касл» выйдет в море? – спросил он.
Она смотрела на него с прежней ненавистью. Потом отвела глаза, закусила губу, покрытую запекшейся кровью, и вновь взглянула.
– Можешь не сомневаться, – наконец произнесла она. – И потому я должна быть там.
– Это же чистое самоубийство. Миноносец пустит его на дно. Ускользнуть невозможно.
– Кирос, как ты мог заметить, человек редкостного упрямства. И потом, у него приказ избежать интернирования.
– А команда?
– Команда пойдет за ним хоть в геенну огненную, если он прикажет. А он – прикажет.
– Все? Целый экипаж героев? Плохо верится.
– Ты не знаешь, кто такой Кирос, – ответила она, чуть помедлив. – И как относится к нему экипаж.
На борту «Маунт-Касл» Республика вроде бы и не присутствовала. Все, от боцмана и до последнего кочегара – а там имелись даже коммунисты и анархисты, – повиновались капитану слепо. Бурное время, плавания и опасности связали их всех особыми узами – и связали накрепко. Идеологию – побоку, речь идет о безоговорочной верности. Есть порода людей, способных внушать это чувство, и капитан Кирос принадлежит к ней.
– Кроме всего прочего, – добавила она, – тем, кто захочет остаться в Танжере, он разрешит сойти на берег.
– И много таких?
– Не знаю. Но тех двадцати человек, которые останутся, будет вполне достаточно.
Фалько слушал внимательно и прикидывал возможные варианты.
– А в чем смысл? – спросил он наконец. – Сама знаешь, что «Маунт-Касл» в Черное море не войдет никогда.
– Я тебе уже сказала, в чем смысл. Мне отдали приказ.
– Кто? Коминтерн? НКВД? Павел Коваленко?
Она не отвечала. И еще больше помрачнела. Хотя куда уж больше.
Фалько неодобрительно покачал головой. Он думал о политических процессах, начавшихся в прошлом году в Москве: Сталин с их помощью хотел упрочить свою власть. Едва ли не всех так называемых «старых большевиков из ленинской гвардии» судили и казнили, обвинив в контрреволюции и уклонении от курса партии. Советский Союз стал настоящим адом, где шли беспрерывные аресты и нескончаемые пытки, где каждый доносил на каждого в надежде выжить. И все, кто попадал в опалу, тащили с собой подчиненных, родственников, друзей. На Лубянке уже негде было размещать арестованных.
– Не представляешь, что ждет тебя в России, если даже и доберешься до нее, – сказал он. – Или не хочешь представлять. Под топор попадают даже закордонные разведчики. Их вызывают домой под каким-нибудь предлогом, а возвращаются немногие. Те, кто работает в Испании, – не исключение.
– Ты не знаешь, что говоришь.
