С «Преступления и наказания» начался для меня весь Достоевский. «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы», «Бесы», «Дневник писателя», но к этому роману я все равно возвращался, как Раскольников к месту преступления, и всякий раз, приезжая в Ленинград, ставший снова Санкт-Петербургом, шел на канал Грибоедова. Там с годами возник район элитного жилья, и в домах, где мучился в своей каморке Родион Романович или где жила несчастная семья Мармеладовых, поселились респектабельные люди, сделавшие себе евроремонт, повесившие под окнами кондиционеры и поставившие во дворы-колодцы дорогие автомобили. В первых этажах открылись кондитерские, кофейни и магазины. Ничего не имея против, я все же скорблю… Здесь надо было сделать что-то иное, достоевское. А впрочем, снявши голову – по волосам не плачут. Если Федора Михайловича фактически изгнали из школы, если на центральном телевидении отформатировали так, что и не узнать, чего уж жалеть о перестроенных домах.
Все это горько, но понятно. И по отношению к Достоевскому и его роману понятно вдвойне. «Преступление и наказание» неудобно, как шило в подушке. Коммунистам – потому что оно автоматически доказывало, что без Бога в этой жизни никуда, а заодно высмеивало социалистические утопии и прогрессивные бредни. Но еще противнее эта книга тем, кто незаметно, исподволь национальной идеей нашей страны сделал деньги и наживу. В сегодняшний России восторжествовал экономический дух Петра Петровича Лужина – тот дух, о котором один из наших современников очень точно заметил: идеалы заменились интересами, а совесть корыстью.
Достоевский это предвидел и нас предупреждал. О двух наших напастях – первой, коммунистической, бесовской, от которой мы ценой страшных потерь к концу века еле избавились, и о второй – ростовщической, которую не знаем, как одолеть и не ведаем, сколь долго будем в этой кабале находиться. Да и на самом-то деле кабала одна, только набравшаяся ума и ныне жестко преследующая того, кто ей противостоял. Цель этой кабалы – отнять у человека свободную волю, делающую его личностью, и полностью подчинить себе. Достоевский в «Легенде о Великом инквизиторе» механизм обезличивания описал. Сегодня весь мир – не только мы одни – живет по этому сценарию, но один из оставшихся шансов, что великому инквизитору не удастся погубить и обезличить всех, – Достоевский. Ибо если кого-то
3 января 1909 года Толстой записал в дневнике: «Два дня нездоровится, но душевное состояние спокойно и твердо. Все чаще и чаще думаю о рассказе, но сейчас утро, сижу за столом, примериваюсь и чувствую, что буду выдумывать. А как нужно, нужно написать, и, слава Богу, нужно, признаю нужным не для себя. За это время поправлял конец о Столыпине. Кажется порядочно».
17 января: «Затеянная мною вторая вещь может быть страшной силы. Это не значит, что я ожидаю ее действия на людей, видимого действия, а страшной силы обнаружения его закона. Очень хочется писать…»
Речь здесь идет о рассказе «Иеромонах Илиодор», и, таким образом, зимой 1909 года Толстой почти одновременно принялся работать над двумя текстами, героями которых стали в одном случае реальный человек по имени Петр Аркадьевич Столыпин, а в другом – вымышленный персонаж иеромонах Илиодор. Общего между этими фактами, на первый взгляд, нет.
Отрицательное отношение Толстого к Столыпину и неприятие его политики хорошо известны. В качестве примера можно сослаться на черновик неотправленного письма Толстого к русскому премьер-министру в том же 1909 году: «Пишу вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого вы знаете и, странно сказать, любите его, но не понимаете всей степени его несчастья и не жалеете его, как того заслуживает его положение. Человек этот вы сами. Давно я уже хотел писать вам и начал даже письмо писать вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга. Но я не успел окончить письма, как деятельность ваша, все более и более дурная, преступная, все более и более мешала мне окончить с непритворной любовью начатое вам письмо. <…>
Письмо это пишу я только вам, и оно останется никому не известным в продолжение, скажем, хоть месяц. С первого же октября, если в вашей деятельности не будет никакого изменения, письмо это будет напечатано за границей».
