Что же касается рассказа «Иеромонах Илиодор», то главный герой этого неоконченного произведения отставной гвардии полковник князь Иван Тверской решил удалиться от мира и стал, как пишет Толстой, «смиренным иноком» Илиодором. Он живет в уединенной келье, и поначалу новая жизнь приводит его в восторг, но в «конце этих трех лет с ним случилось то, что вместе с этими минутами, часами, днями восторга стали повторяться и минуты, и часы, и дни упадка духа, слабости, уныния».
Он, православный инок, засомневался в таинстве евхаристии: «И вдруг, о ужас, он совершенно неожиданно, ничем не подготовленный, почувствовал, что то, что он будет совершать, не поможет, не может помочь ему. Он вспомнил, как в прежнее время совершение этого таинства, когда он причащался у старца, возвышало его, и как теперь, когда он сам совершал его, как он был равнодушен – да, совершенно равнодушен – к этому.
– “Да ведь я сам причащусь, соединюсь с ним. Да кабы духом соединиться. А ведь это одна внешность…” И ужас охватил его. Он усумнился. И, усумнившись, понял, что в этом деле не было середины: или это точно великое таинство, или это – ужасный, отвратительный обман».
Это произведение, которому писатель придавал такое большое значение, весьма характерно для религиозных взглядов позднего Толстого, но возникает вопрос: почему автор дал своему герою имя Илиодор? Интересно это потому, что как раз в эти годы в России необыкновенной популярностью пользовался некий иеромонах Илиодор (в миру Сергей Михайлович Труфанов), уроженец Дона, выпускник санкт-петербургской Духовной академии, который с одинаковым усердием громил и самого Льва Толстого и Петра Столыпина, собирая на свои проповеди тысячи людей.
«Этот удивительный человек, почти юноша, с нежным, красивым, женственным лицом, но с могучей волей, где бы он ни появился, сразу привлекает к себе толпы народные, – писал о нем “Почаевский листок”. – Его страстные, вдохновенные речи о Боге, о любви к царю и отечеству производят на массы глубокое впечатление и возжигают в них жажду подвига».
Подвиги Илиодора заключались в том, что у себя в монастыре он вывесил портрет Толстого для всеобщего в прямом смысле этого слова оплевывания: паломники, проходя мимо портрета, в него плевали, а сам Илиодор говорил: «Главным врагом Церкви православной и всего русского народа является великий яснополянский безбожник и развратитель, окаянный граф Лев Толстой». И вся эта ситуация несколько напоминает, а точнее иллюстрирует строки из толстовского «Ответа на определение Синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма».
«Оно есть, – писал Толстой об определении Синода, – наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и высказываемые в получаемых мною письмах. “Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака… анафема ты, старый черт… проклят будь”, – пишет один. Другой делает упреки правительству за то, что я не заключен еще в монастырь, и наполняет письмо ругательствами <…> 25 февраля, когда было опубликовано постановление, я, проходя по площади, слышал обращенные ко мне слова: “Вот дьявол в образе человека”, и если бы толпа была иначе составлена, очень может быть, что меня избили бы…»
Именно к таким, переполненным ненавистью людям принадлежал Илиодор, и относительно толпы Толстой был также совершенно прав.
«Я видел слезы у старых жандармов, казаков, городовых и других далеко не слезливых людей, – писал полицейский чиновник в донесении, ныне хранящемся в Волгоградском областном архиве. – Эта тысячная рыдающая толпа, готовая за своего пастыря о. Илиодора идти, что называется в огонь и в воду, положить голову на рельсы, заморить себя голодом, производит крайне жуткое, необъяснимое впечатление… От такой ненормальной толпы народа можно ждать всяких неожиданностей».
Однако трагический парадокс этой ситуации заключается в том, что Синод и сам страдал от лиц, чьи действия в какой-то мере были спровоцированы его постановлением в связи с Толстым. И, прежде всего, от иеромонаха Илиодора.
