Но штука вся в том, что биографии пишутся, как правило, не учеными, а писателями, которые заранее все знают. Хотя, сколько, мягко говоря, неточностей про Мольера написал Булгаков? Что пушкинского в цветаевском «Моем Пушкине»? А Платонов? «Пушкин – наш товарищ». Можно представить, как бы отреагировал на это Бунин, например? Но для того чтобы написать «моего товарища Пушкина» надо быть Платоновым или Цветаевой.
А эпиграфом ко всякой биографии надо взять слова Ходасевича: «Я долгом своим (не легким) считаю – исключить из рассказа лицемерие мысли и боязнь слова. Не должно ждать от меня изображения иконописного, хрестоматийного. Такие изображения вредны для истории. Я уверен, что они и безнравственны, потому что только правдивое и целостное изображение замечательного человека способно открыть то лучшее, что в нем было… надо учиться чтить и любить замечательного человека со всеми его слабостями и порой даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах. Он от нас требует гораздо более трудного: полноты понимания».
Михаил Булгаков (1891–1940) не дожил двух месяцев до своего сорокадевятилетнего юбилея. Юбилея – потому что сорок девять – семь отрезков по семь лет. Каждый из них обладает определенной законченностью и по ним можно судить о том, как распорядился человек тем даром, который Пушкин в минуту уныния назвал напрасным и случайным. В булгаковской судьбе вопрошающий мотив
звучит невероятно остро – иное дело, что до пушкинского приятия Божьей воли, явленной в «Капитанской дочке» и в поздней лирике, он дойти не успел. Но вектор его пути был, несомненно, таким.
О детстве и отрочестве, то есть, условно говоря, о первых двух семилетиях в жизни Михаила Афанасьевича, мы знаем не очень много, но, судя по тому, в какой семье он родился и вырос, с какой любовью описал свой чудный дом на Андреевском спуске в «Белой гвардии» и как много значили для него шестеро братьев и сестер, а также воспитывавшиеся в семье кузены, то была необыкновенно счастливая пора его жизни. Она была омрачена смертельным заболеванием отца, профессора богословия киевской Духовной академии, и последовавшим после его смерти противостоянием шестнадцатилетнего подростка с матерью, такой же сильной и волевой личностью, как и ее первенец. Психологически именно этот продолжительный, то затухающий, то обостряющийся конфликт стал едва ли не главной причиной отхода юного Михаила от Церкви. Хотя в более широком смысле слова, будучи писателем по факту своего рождения, Булгаков был обречен пройти сквозь искушения и соблазны, которыми было переполнено богатое, но очень мутное время Серебряного века. Момент это принципиальный, потому что Михаила Булгакова не принято называть писателем того периода, и понятно почему: к тому времени, когда были опубликованы его первые произведения, Серебряный век был расстрелян, умерщвлен, изгнан в эмиграцию, загнан в подполье или на обочину жизни. Булгаков-прозаик, Булгаков-драматург и русский модернизм разминулись во времени, и все-таки по году рождения, по эпохе, по времени его вскормившему, по идеологии своей Михаил Афанасьевич был человеком именно Серебряного века. Он был ровесником Осипа Мандельштама, всего на год младше Пастернака, на два года младше Ахматовой, на три старше Георгия Иванова. Он поздно в силу жизненных обстоятельств и жанровой природы своего творчества вошел в литературу (и неслучайно в 1921-м писал брату Константину, что «запоздал на четыре года с тем, что я должен был давно начать делать – писать»). Он воспитывался и рос в тех условиях, когда вместо отцов Церкви и жития святых предлагались Ницше, Вагнер, Дарвин, богоискательство, оккультизм, сектантство, мистика, да плюс еще кокаин и морфий – через какие извивы, лабиринты и подземные ходы только не пробиралась тогдашняя пытливая русская мысль, и Булгаков, несомненно, пропускал все это и через разум, и через самое сердце и становился адептом, испытателем и распространителем всех веяний своего времени.
