«Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы, – высказался один из членов делегации, а другой добавил: – Это единодушное мнение». И хотя Сталин несколько раз в течение встречи брал пьесу под защиту: «…если белогвардеец посмотрит “Дни Турбиных”, едва ли он будет доволен, не будет доволен. Если рабочие посетят пьесу, общее впечатление такое – вот сила большевизма, с ней ничего не поделаешь <…> Вы требуете от Булгакова, чтобы он был коммунистом – этого нельзя требовать». Тем не менее именно эта беседа, во время которой на Булгакова нападали уже не столько с классовой, сколько с национальной кочки, и стала основной причиной запрета пьесы. Сталин, на словах Булгакова защищавший, уступил и сдал его, подобно тому, как сдал беззащитного Иешуа еврейскому синедриону Понтий Пилат. Совпадало или нет отречение Сталина от Булгакова и его пьесы с тайным намерением вождя избавиться от неудобного драматурга или, что представляется более вероятным, он не захотел из-за Булгакова и его пьесы обострять национальный вопрос в неподходящий момент, но получилось так, что украинские товарищи за несколько часов добились того, чего не смогли добиться за несколько лет их «великорусские» собратья.
Летом 1929 года Булгаков написал первое письмо Сталину с просьбой разрешить ему выехать «за границу на тот срок, который будет найден нужным». Сталин ничего не ответил, но зато Булгакова принял начальник Главискусства А. И. Свидерский, который 30 июля доложил об этой встрече секретарю ЦК ВКП(б) А. П. Смирнову: «Я имел продолжительную беседу с Булгаковым. Он производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно
Однако Смирнов решил иначе: «Что же касается просьбы Булгакова о разрешении ему выезда за границу, то я думаю, что ее надо отклонить. Выпускать его за границу с такими настроениями – значит увеличить число врагов. Лучше будет оставить его здесь, дав АППО ЦК указания о необходимости поработать над привлечением его на нашу сторону, а литератор он талантливый и стоит того, чтобы с ним повозиться».
Об этом секретном документе, странным образом очень точно предопределившем его дальнейшую судьбу, Булгаков знать не мог и находился в состоянии мучительного, изматывающего ожидания. Впереди его ждали театральный сезон без единой пьесы, травля, нищета и полная безысходность.
«Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают. В 1929 году совершилось мое писательское уничтожение, – не без умысла сообщал он о своем положении брату Николаю. – Вокруг меня ползет змейкой темный слух о том, что я обречен во всех смыслах. <…> Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдет чуда. Но чудеса случаются редко».
Осенью 1929 года стали изымать из библиотек его книги. В октябре за подписью Н. К. Крупской, той самой, которая некогда помогла безвестному литератору получить московскую прописку и стала героиней его «святочного» рассказа «Воспоминание…» (1924), было разослано инструктивное письмо Главполитпросвета «О пересмотре книжного состава массовых библиотек», где, в частности, говорилось: «Из небольших библиотек должны быть изъяты: 1. Произведения, даже и значительные в отношении литературного мастерства, проводящие настроения неверия в творческие возможности революции, настроения социального пессимизма. Например: М. А. Булгаков. Дьяволиада. “Недра”. 1926».
Еще одним ответом власти писателю стали слова критика Ричарда Пикеля, с торжеством провозгласившего в сентябре 1929 года: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась “Зойкина квартира”, кончились “Дни Турбиных”, исчез “Багровый остров”. Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка советских драматургов. Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества. Речь идет только о его прошлых драматургических произведениях. Такой Булгаков не нужен советскому театру».
Из этого следовало, что другой, возможно, и нужен. Булгаков воспринял слова Пикеля как руководство к действию и принялся сочинять «Кабалу святош», пьесу другую, пьесу не такую, не затрагивающую напрямую ни цензуру, ни нэп, ни белогвардейское движение, ни эмиграцию, но ни от кого не укрылся ее автобиографический подтекст, отождествлявший автора с главным героем, и увод событий в иную страну и эпоху не спасли это произведение от запрета.
