У «друга жениха» есть своя привилегия, поэтому у меня будет не доклад, а скорее размышления о творчестве Евгения Германовича и личные воспоминания. Мы познакомились сначала заочно благодаря замечательному ученому, моему однокурснику, Алексею Алексеевичу Гиппиусу. Однажды Алеша сказал, что есть у него хороший знакомый, ученый в Питере, который написал роман, и спросил, не соглашусь ли я этот роман прочитать. Я согласился, хотя, в общем, все мы понимаем, что люди пишущие относятся к такого рода просьбам весьма настороженно. Это был роман «Соловьёв и Ларионов». И мне он очень понравился – классный роман, я оценил и его иронию, и серьезность, и глубину, и игру с историей. У романа, кстати, была хорошая судьба. Сегодня больше говорят о троекнижии «Лавр», «Авиатор» и «Брисбен», а начинал Водолазкин именно с «Соловьёва и Ларионова», который, если не ошибаюсь, в 2010 году попал в короткий список «Большой книги», и тогда же Владимир Семенович Маканин, который очень высоко эту книгу оценил, сказал, что Женя не получил премию только потому, что имя было тогда никому не известно. Но я запомнил свое тогдашнее ощущение от романа: есть жанр «физики шутят», а тут – «шутят литературоведы». Серьезный ученый решил ну просто отдохнуть, для него это какая-то разрядка, игра, может, хулиганство, и дальнейшего развития литературный сюжет не предполагал, потому что человек выплеснул, что у него накопилось, излишки творческие, литературные, а дальше будет опять заниматься научной работой. Так я думал, но, к нашему счастью, все произошло иначе, и следующим произведением Водолазкина стал роман «Лавр».
Мне о нем Женя рассказывал в Ясной Поляне, как раз тогда он вошел в наш яснополянский круг, и помню, как мы ходили по парку, помню эту дорогу от гостиницы к усадьбе, мы тогда познакомились уже очно, и был очень интересный разговор о древнерусской литературе, о «Слове о полку Игореве». Меня всегда интересовало, почему «Слово» стоит особняком в древнерусской литературе, почему ничего другого похожего нет, как оно могло уцелеть, и Женя объяснял, рассказывал, это было ужасно интересно, и потом я частично использовал эти мотивы в своем последнем романе «Душа моя Павел», так что у нас было какое-то взаимное обогащение. Именно тогда он поведал мне о замысле «Лавра», напирая на то, что это роман неисторический и что это чрезвычайно важно. Ну, исторический, неисторический, я не придал этому большого значения, и вообще пусть будет в нашей литературе еще один роман, но потом, когда стал читать, «Лавр» меня поразил.
Я понимаю, что о «Лавре» очень много написано, говорено, и признаваться в своей любви, в своем восхищении этим романом – значит, ломиться в открытую дверь, но, во-первых, у нас жанр такой, мы должны восхищаться нашим лауреатом, что мы все искренне и делаем, а во-вторых, я читал эту книгу, когда она не была еще напечатана, и сарафанного радио, этого шлейфа, который теперь за «Лавром» тянется, не было. Хорошо помню свои ощущения после самых первых страниц: «Да этого не может быть!» Я думал, что в русской литературе такой книги уже не может появиться, что наша литература пошла в другую сторону. Не то что она стала хуже, нет, у нас замечательная литература, и тонкая, и изощренная, и стилистические приемы, и все что угодно, но вот чтобы появилась такая книга, с таким дыханием, вот эта пушкинская «даль свободного романа», и этот герой, и интонация… Но это произошло, и ощущение чуда, с которым я эту книгу воспринял, во мне очень живо, для меня важно, невероятно сильное чувство.
Я много где встречал людей, которым, как выразилась одна девушка, почитательница Евгения Германовича, мы с ней познакомились в городе Сантьяго в Чили, «Лавр» «снес крышу», и поскольку Женя тоже собирался туда на книжную ярмарку, он сказал: «Я приеду, я поставлю ей крышу на место». С «Лавром» у меня была еще одна история, которую я, правда, уже рассказывал, но, может быть, не все ее знают.
Я в ту пору работал на филологическом факультете МГУ, читал курс современной литературы, вел семинары, ну и, в том числе, в программу вошел «Лавр». Это уже был 5 курс, и девочка, выпускница, стала говорить, что она прочитала роман и он ей невероятно понравился.
– Я даже плакала, – сказала она.
Я посмотрел на нее, мне было очень приятно, и спросил:
– Ну, хорошо, скажите, в каком веке происходит действие?
Она:
– Не помню.
Я говорю:
– Ну, милая, все-таки МГУ, филфак, альма-матер, простой вопрос, вы выпускница, вам диплом получать, а вы не знаете, в каком веке происходит действие, ну подумайте, вспомните.
Она правда не может вспомнить, хотя я верю, что прочитала, любит, но, видимо, настолько увлеклась сюжетом, героями, как-то очень сердечно это все приняла, что не может ответить на элементарный вопрос. А я должен был поставить ей какую-то оценку. И тогда я достаю мобильный телефон, набираю Водолазкина и говорю:
– Женя, вот такая история, девочка говорит, что нравится ей очень твой роман, что она плакала, но она, к сожалению, не знает, в каком веке происходит действие, что мне ей поставить?
