Сокровенна история любви Александра Исаевича и Али, Натальи Дмитриевны Светловой. Я поймал себя на мысли очевидной, однако часто как-то забываемой: любовь – это когда женщина рожает любимому человеку детей. Рожает, несмотря ни на что, а в их случае – вопреки всему, назло всему до какого-то безрассудства или же безоглядного доверия к общей судьбе. Ведь именно так и было. На рубеже 1960–1970-х она ему даже пока еще не жена и никто не обещает ей долгих счастливых лет совместной жизни (в любой момент его могут арестовать, убить, посадить или выслать на Запад, а ее при этом не выпустить – почему нет?), никто не знает еще про домик в Вермонте, не говоря уже о Троице-Лыкове, но все равно в самые страшные, самые опасные годы, когда политбюро решало, что с Солженицыным делать, и рассматривались любые варианты, вплоть до ссылки в Верхоянск, Наталья Дмитриевна делала свое женское дело – вынашивала (и в каких условиях, преодолевая какие страхи и угрозы!) и рожала здоровых, сильных детей. И не только перед его волей, но и перед этой женской решительностью и высшей правотой бессильная, старческая власть отступила, интуитивно поняв: этих двух ей не сломить, ибо они неустрашимы силой и правдой самой жизни, которая – за них. Против них вся советская громада с ее сыщиками и ворами, ее пушками и борзописцами, но все это – ничто. Так появились на свет Божий Ермолай, Игнат и Степан. Не случайно все трое – сыновья. Не случайно – в России. И есть высшая справедливость в том, какими они на радость отцу с матерью выросли.
Есть высшая справедливость и в том, что судьба посылала Александру Солженицыну верных друзей, тех, кто давал ее герою приют, кто помогал ему хранить и пересылать рукописи. Он не был одинок, несметное число его врагов уравновешивалось этой поддержкой, и история жизни Солженицына есть история целого материка людей и судеб.
Он получил при жизни, наверное, все, что может получить человек, и вряд ли найдется много людей на земле со столь совершенными земными путями. Родившийся в декабре, в ту пору, когда все живое уходит в глубину и там под землей творится таинственная жизнь корней, он умер в августе в пору приношения плодов. Умер, как и мечтал, летом, в своем доме, на руках у жены, исполнив все свои обеты, оправдав и приумножив таланты и ни в чем не нарушив тот завет, который был между ним и Небом заключен.
А читателю Солженицына еще предстоит заново его открывать. Мы не прочли еще толком «Красное колесо», мы забыли «Архипелаг ГУЛАГ», прошли мимо «Ракового корпуса», поверхностно, наспех обсудили книгу «Двести лет вместе», недооценили его работы последних лет – двучастные рассказы и «литературную коллекцию». Нас ждут богатейшие солженицынские архивы, мы прочтем еще множество свидетельств и воспоминаний, мы будем спорить, соглашаться и не соглашаться, наверняка зная одну вещь – без него кончившийся с его смертью русский XX век был бы иным. Более страшным и подлым. Он добавил в него и заслужил не покоя – света.
Впервые я прочитал Бориса Екимова в «Новом мире» в 1993-м. Это был рассказ «Набег» – история о том, как два человека – дед и отправленный родителями в деревню от греха подальше шестнадцатилетний внук (эта связь дедов и внуков, связь поколений для Екимова очень характерна) – взяли по весне в колхозе тощих бычков и всеми правдами и неправдами принялись их выхаживать, чтобы осенью продать и заработать денег. У бычков свои враги – болезни, волки; у старого с малым свои – чеченцы, готовые быков увести, а также лукавый председатель колхоза, сначала заключивший договор, по которому все деньги за бычков достанутся работникам, а потом «переигрывающий» по своему усмотрению. Рассказ очень драматичный, напряженный, заканчивающийся открытым финалом – Екимов, судя по всему, вообще такие финалы любит. Потом был рассказ «Враг народа», герой которого, колхозный тракторист Гаврила Яковлевич Тарасов, раздумывает, брать или не брать ему землю, выходить ли из колхоза, и в конце концов решает брать, соединяя те нити, которые порвались в его роду после раскулачивания. Казалось бы, автор – убежденный противник колхозного строя, сторонник фермерства, свободного землепашества и скотоводства.
Но проходит шесть лет, наступает год 1999-й, и в том же журнале появляется повесть «Пиночет», главным героем которой оказывается не фермер, а председатель колхоза, прозванный нелестным для нашего уха именем за жесткость, граничащую с жестокостью. Но так, и только так можно прервать череду воровства, бесхозяйственности, слабости и беззащитности современной русской жизни, которая иначе просто прекратит свое существование. Повесть эта хорошо всем известна, но примечательно, что благородный герой ее Корытин-младший, опираясь на решение колхозного правления, фактически пресекает попытки колхозников жить самостоятельно – то есть поступает буквально так же, как поступал лукавый Липатыч из «Набега».
