Сколько минут пройдет, прежде чем чаша наполнится до краев? Сколько минут до того мгновения, когда змея, поднакопив яда, снова ринется в атаку? Сколько минут мне осталось до нового приступа нестерпимой боли?
Наказание, разумеется, бессмысленно. Оно не останавливает преступление, не отменяет прошлое, не заставляет преступника сожалеть о содеянном. На самом деле проку от наказания никакого – это пустая трата времени и причинение ненужных страданий. Возможно, именно поэтому оно лежит в основе столь многих мировых религий. Я вдруг вспомнил пророчество оракула:
О боги! А мне-то казалось, что ничего хуже этой змеи быть не может! Но существовать до конца света вот так, слушая болтовню Сигюн, поедая ее фруктовый пирог и напряженно следя за змеей сквозь толстое, в пузырях, стекло кухонной миски…
Я попытался пустить в ход последний, довольно жалкий прием.
– Прошу тебя, Сигюн! Ведь я же люблю тебя…
Вот ведь до чего я дошел! Вот как мне стало жаль себя! Вот как низко я пал! Я даже решился использовать волшебное слово «любовь» применительно к моей жене…
А Сигюн опять улыбнулась и с нежностью произнесла:
– Ах, Локи, какой ты милый! – И я понял, что и последний мой гамбит оказался неудачным. Этими словами я, точно печатью, скрепил собственную судьбу: теперь Сигюн получила меня именно таким, каким всегда и хотела: отчаянно нуждающимся в ее помощи, страдающим от боли и бессилия – то есть пребывающим полностью в ее власти.
Глаза ее были полны слез, и голос звучал так ласково, когда она сказала:
– Ах, Локи, дорогой мой, я тоже тебя люблю и буду очень хорошо о тебе заботиться!
Последовавший за этим период был странным, долгим и мучительным. Я был то ли наполовину жив, то ли наполовину мертв, и трудно сказать, как долго продлилось это состояние; мне казалось, что целую вечность; да, это была целая вечность страшной тоскливой скуки, прерываемой лишь короткими, но невыразимо мучительными страданиями.
Надо отдать Сигюн должное: она старалась делать все, что было в ее силах, хотя и была, несомненно, не в своем уме. Во всяком случае, она оказалась совершенно невосприимчивой и к моим мольбам, и к моей лести. Однако она действительно делала все, что могла, чтобы помочь мне перетерпеть это наказание.
В основном ее помощь заключалась в том, что она не давала яду нашей Змеюшки, как мы оба стали называть распроклятую змею, попадать мне в глаза и на лицо. И все же время от времени ей приходилось вставать и опустошать миску, в которой скапливался яд, и тогда зловредная тварь старалась отыграться. Или же змея выбирала такие моменты, когда Сигюн пыталась хоть чем-то меня накормить или дать напиться, или же ей просто нужно было отойти в сторонку, чтобы «попудрить носик». В результате я почти постоянно был голоден, изнывал от жажды, страдал от боли или же испытывал все эти «удовольствия» одновременно.
Сигюн говорила со мной тоном нянюшки, имеющей дело с капризным ребенком. Впрочем, она и с нашей Змеюшкой говорила примерно так же и обоих нас уговаривала «никогда больше так не делать», а порой даже читала нам маленькие лекции, призывая «хорошо себя вести». Иной раз она, правда, жалостливо вздыхала, видя мои страдания, но ни за что не соглашалась освободить меня от оков. Теперь я был окончательно убежден в том, что Сигюн, несмотря на разнообразные жалобы, чувствует себя совершенно счастливой. Наконец-то я оказался полностью в ее распоряжении, и она явно не собиралась никуда меня отпускать.
Время шло. Не знаю, сколько его уже прошло, когда между этими повторяющимися пытками я даже научился понемножку спать. Кроме Сигюн ко мне так никто больше и не пришел, и в душе моей совсем погасла надежда на то, что в один прекрасный день Один все-таки смилостивится и освободит меня. Впрочем, как оказалось, именно он поспособствовал некоторому облегчению моей участи; Сигюн рассказала, что это Один разъяснил ей, как меня найти, и разрешил помогать мне любым доступным ей способом. Но от этого мне, пожалуй, было только хуже. Значит, Один, сам же меня сюда и поместивший, теперь проявлял заботу? А может, его терзало чувство вины? Но ведь он так ничего больше для облегчения моей участи и не сделал!
Этого слишком мало, думал я. И ему слишком поздно испытывать раскаяние. Неужели он ожидает, что я стану его благодарить? Нет, теперь я не чувствовал к нему ничего, кроме ненависти. И к нему, и ко всем его асам. Когда я освобожусь – а я поклялся, что непременно сделаю это! – я заставлю их расплатиться за то, что они со мной сделали. А после этого я вытащу из источника окаменевшую голову Мимира и пинками загоню ее на край света, а там закопаю так глубоко в землю, как асы закопали меня.
