Я досмотрела запись до конца, однако, ничего нового по сравнению с увиденным воочию она для меня не открыла. Затем я перешла к записям с камер наблюдения в больнице. Оказалось, Ганич не только успел смонтировать видео, убрав все ненужное, но и отретушировал его.
Сначала на экране возник больничный коридор, по которому шла скособоченная фигура, прижимающая левую руку к груди. Замотанная бинтами голова, болтающаяся не по размеру толстовка с капюшоном и почему-то босиком. Босиком!
Я нажала на паузу и впилась глазами в экран.
Точно! Я уже видела его!
В самый первый день расследования в больничном сквере. Он сидел на скамейке и впитывал — почему-то именно это слово пришло мне на ум — солнечный свет. Но… Я вспомнила спокойный, почти безмятежный, как мне тогда казалось, его вид. Андрей ничем не напоминал жертву вивисекции или принуждения. Да и сейчас он свободно, в одиночестве разгуливал по больнице. Значит, я была права — не было никаких таинственных похитителей, возможно, парню кто-то помогал, но в свободе его никто не ограничивал.
Если же правы шеф с Егором, и Андреем движет некая программа, а за всей этой историей кроется некая зловещая фигура, то почему Андрей оказался в больнице? Чтобы оказать кому-то помощь, как предполагал Верховский? Но почему выбрали именно ту больницу, где находится Ника? Или это простое совпадение? Нет, таких совпадений не бывает.
Я вновь запустила запись.
Все было так, как и «увидел» сенс. Андрей прошел в палату, долго смотрел на лежащую девушку, затем взял ее за руку. Наверное, по его лицу действительно текли слезы. Наверное, щемило сердце и сдавливало горло. Потому что, глядя на него, у меня щемило и сдавливало.
Но вдруг он резко переменился. Запись была плохой, но даже она смогла передать, как Андрей внезапно вздрогнул, быстро наклонился к лежащей на кровати фигуре, потом начал снимать… нет, даже срывать бинты с ее лица. Отбросив бинт, он долго смотрел на нее. Насколько могла, я приблизила изображение. Качество оставляло желать лучшего, но лицо девушки казалось неповрежденным, по крайней мере, никаких страшных ран, о которых распинался лечащий врач, видно не было. Как и никаких признаков недавней пластической операции, требующих столь плотной повязки. Впрочем, само по себе это еще ничего не значило. Довольно часто людям, несведущим в медицине, действия медиков кажутся странными. И вполне возможно, существовало немало медицинских показаний, согласно которым наглухо бинтуют лицо. И все же… Нечто смутное крутилось в моей голове. Роман говорил о каких-то странностях, ребята в казарме тоже… Нет, не помню.
Я быстро прокрутила запись почти до самого конца, и лишь когда Андрей зашел в морг, внимательно сосредоточилась на экране. Было видно, как Андрей одну за другой открывает дверцы холодильника, секунду смотрит на тело, и переходит к следующему. Что он ищет? Лишь однажды он задержался надолго — стоял и смотрел на тело. Интересно, чье? Я увеличила картинку, но все равно почти ничего не смогла разглядеть — камера была настроена на прозекторский стол, холодильник же оставался практически за полем видимости.
И лишь когда Андрей убрал тело обратно, я смогла увидеть расположение ячейки. Завтра с утра обязательно проверю.
* * *
Возле машины меня догнал Егор.
— Тебя проводить?
— Если ты рассчитываешь на ужин или еще что-нибудь, вынуждена огорчить — я устала, да и дома шаром покати.
— Ужин — это неплохо, а о чем-нибудь еще — даже мечтать не смел, — хмыкнул он. — Я просто хотел позаимствовать твою машину до утра. Утром я верну ее.
Я пожала плечами:
— Провожай.
На Москву опустился поздний вечер, после дождя столица выглядела свежей, умытой. Она даже помолодела, сверкая мокрыми тротуарами и чистыми стеклами зданий. Словно кокетка, гордящаяся дорогими украшениями, город блестел яркими вечерними витринами, уличными фонарями и огнями машин, которые, как и утром, заполонили проспекты и улицы. Только теперь эти длинные светящиеся ленты, змеившиеся во всех направлениях, напоминали мне не механические щупальца, а светящиеся вены и артерии великана, которым, собственно, и была столица.
Наш путь пролегал через старую Москву. Чем ближе мы оказывались к центру города, тем меньше становилось пешеходов на узких и кривых улочках города. Казалось, дождь вместе с пылью и грязью смыл и дневную суету. Сумрак окутал старые дома Бульварного кольца, придав им таинственность. Длинные тени, отбрасываемые куполами московских церквушек и старыми деревьями, причудливыми узорами ложились на асфальт. Здесь Москва была совсем другой — тихой и немного загадочной.
