- Тогда скажите, а что нам, работникам суда и тюрем, делать?
- Не судить, тюрьмы распустить, простить все-все.
- Так завтра мир захлебнется в крови.
- Нет. И в это надо верить. Не захлебнется. Прощение пробуждает. Прощение сразу делает человека новым. Простите всех, распустите тюрьмы, и эти люди первыми войдут лучшими людьми в царство правды.
- Вы сказали много. Я это все время буду помнить. Поймите, как мне тяжело поступать иначе, чем я поступал все это время. Но вас я глубоко понимаю, ценю ваши слова и уважаю вашу жизнь. Вы правы. Я не прав. А хочу, видит Бог, и я участвовать в правоте.
Две недели был Иван в камере пересыльных, раны на ногах заживали, люди набирались сил идти дальше. Но у Ивана была надежда, была вера освободить их всех. В город он не ходил. Днем он составлял прошения, вечерами бывал в камере, и только ночью отдыхал в камере-одиночке, в которой молился, передавая все свои силы, всего себя. А в камере шло великое дело пробуждения, читали Евангелие, вместе пели, вместе молились.
К концу второй недели все прошения на пятьдесят четыре человека были написаны и подписаны губернским прокурором, генерал-губернатором и переданы на высочайшее имя.
Онищенко надо было идти дальше. Он понимал свое положение, понимал течение жизни, был благодарен Богу. Трогательным было его прощание с кандальными. Волнующим было и прощание с губернским прокурором.
- Вы открыли мне глаза. Вы сказали мне о пути Евангелия, пути, по которому должен идти, - целуя Онищенко, сказал прокурор.
Почти через полгода, подходя к Атбавару, Иван встретил на дороге пристава, и тот рассказал ему, что из пятидесяти четырех человек, шедших тогда в кандалах, сорок человек по хадатайству отпущено на свободу, в том числе Марьяна и две другие женщины.
Кончилась весна. Второй день шел Иван по Оренбургским степям, по каменистым возвышенностям, по берегам реки Урал. Все чаще попадались укрепления с солдатами и батареями, устроенные как оборонительная линия, защищающая юго-восточную окраину Российской империи от вторжений и набегов. Ночи были прохладные и даже холодные. Он присел на пригорке. Наступила тихая лунная ночь, и он вспомнил начало стиха Лермонтова: "Выхожу один я на дорогу". Отдыхая, он смотрел на мрачную батарею, высоко рисовавшуюся на скале, и трудно вязалась она с бескрайним небом и светлыми звездами.
Поднявшись на пригорок, он прошел к воротам укрепления. Постучав молотком по воротам, он подал свое удостоверение и спросил пустить его переночевать в казарме. Солдат прочел бумагу, внимательно посмотрев на путника и, ничего не сказав, впустил его, запер ворота и провел к небольшой избе, стоящей в стороне от длинных казарм.
- Нечипуренко, - сказал он, - пусти к себе переночевать ссыльного, - и добавил мягче, - напои чайком, с дороги идет человек.
Когда Нечипуренко, усатый солдат, и Онищенко остались одни, тот протянул Ивану руку, пригласил раздеться и сесть за стол. Изба была небольшая, на пять коек. Все они были застланы солдатскими одеялами. В углу стояла печка, от нее шло тепло, на плите попискивал чайник.
Солдат достал из стола хлеб, сало, принес чайник.
- Чем богаты, тем и рады, - сказал он с украинским выговором.
- Откуда ты? - спросил его Онищенко.
- С Херсонщины.
- И я тоже оттуда.
- Земляки, - сказал солдат, и глаза его доверительно засияли теплом. Надо было кушать. Солдат мельком посмотрел в угол и перекрестился, Онищенко поднялся и посмотрел на солдата. Тот тоже поднялся. И Онищенко кратко, вслух помолился. Солдат не сказал "Аминь", а только, когда сели, спросил:
- Ты какой веры?
- Я евангельской, а вышел из православия. Долго земляки не ложились спать. Иван читал солдату Евангелие, рассказывал о своей евангельской вере и о своем пути.
- А ты знаешь, - сказал Нечипуренко, - вот на тех нарах, на которых ты будешь спать, долго спал Шевченко Тарас, тоже наш земляк.
Онищенко заволновался. Он слышал песни Тараса-Кобзаря, их пели бродячие певцы, читали в школе, часто с опаской, но с любовью. Оплакивал Тарас тяжелую крепостную долю, которую испытал сам, и призывал жить по совести и по-Божьи.
Нечипуренко рассказал:
