- Сослали Шевченко на десять лет сначала в Оренбург, потом прислали сюда, в Орское укрепление. Меня тоже на пятнадцать лет выслали за бунтарство, подружились мы с Тарасом. Весь 1847 год пробыл здесь Тарас. А думы ведь шли и просились на бумагу. И он завел себе книжечку и туда ночами вот на этом столе и при этом каганце писал. А чтобы не нашли, носил книжечку за халявой сапога. Так он и называл ее "захалявка-книжка". Год он продержался здесь, потом перевели в Кос-арал, затем в Оренбург, а потом в Новопетровское укрепление. Там он и был, пока не выпустили. А выпустили как! О нем хлопотала перед царем графиня Толстая. И выхлопотала. Он думал ехать через Оренбург и заехать ко мне попрощаться, но поехал через Астрахань. А мне передал через земляка Андрея Обрашенкова несколько листков со стихами и молитвой, которую я запомнил и часто творю на коленях. И еще порадую тебя вот этим письмом. Это письмо заступнице графине. Здесь я и увидел, каким стал в конце своего испытания мой друг, дорогой земляк Тарас Шевченко.
Нечипуренко вытер слезу и стал читать:
- "Новопетровское укрепление, 1851 год, январь, 9.
Анастасии Ивановне Толстой!
Драгоценное письмо Ваше от 9 января минувшего года получено в укреплении 26 декабря, а мне передано распечатанным 1 января, как подарок на новый год. Какое мелкое материальное понятие о подарке и празднике. Есть люди, дожившие до седых волос, а все-таки дети, дети, не наученные опытом понимать самые простые вещи. Как, например, не говорю уже о десятилетнем моем чистилище, довольно и шестимесячного терпения трепетного, душу гнетущего ожидания. Они, разумеется, бессознательно крадут из моей мученической жизни самое светлое, самое драгоценное - четыре дня. К шестимесячной пытке прибавляют еще четыре дня. Дикое преступление. А между тем бессознательное. Я и с умилением сердца повторил слова распятого человеколюбца: прости им, ибо не ведают, что делают.
Друже мой благородный, сестра моя Богу милая, никогда мною не виденная. Чем воздам, чем заплачу тебе за радость, за счастье, в котором ты обаяла, восхитила мою бедную, тоскующую душу. Слезы беспредельной благодарности приношу в твое возвышенное благородное сердце. Радуйся, несравненная, благороднейшая заступница моя. Ты вывела из бездны отчаяния мою малую бедную душу. Ты помолилась Тому, Кто, кроме добра, ничего не делал. Ты помолилась, и радость твоя, как моя благодарность, - беспредельна. Шатобриан сказал в "Замогильных записках", что истинное счастье недорого стоит и что дорогое счастье - плохое счастье. Что он разумел под этим простым словом?
Я в страданиях понял, что истинное счастье не так дешево, как думает Шатобриан. Теперь и только теперь я вполне уверовал в Слово, теперь только молюсь я и благодарю Его за бесконечную любовь ко мне, за ниспосланные испытания. Оно очистило и исцелило мое бедное, больное сердце. Оно отвело призму от глаз моих, сквозь которую я смотрел на людей, на самого себя. Оно научило меня, как любить врагов и ненавидящих. А этому не научит никакая школа. Я чувствую себя, если не совершенным, то, по крайней мере, безукоризненным христианином. Как золото из огня, как младенец из купели я выхожу теперь из мрачного чистилища, чтобы начать бла-городнейший путь жизни. И это я называю истинным, настоящим счастьем. Счастьем, которое шатобрианам и во сне не увидеть. И если, как вы питаете надежду на личное свидание наше, если повторится эта сердечная исповедь, то боюсь, что это будет повторение слабое и бесцветное. Дождусь ли я такого тихого сладкого счастья, когда Вам лично, с уверенностью перерожденного христианина, расскажу, как сон, мое грустное минувшее.
Всем сердцем приветствую графа Федора Петровича, Вас, детей Ваших и всех, кто близок и дорог благородному сердцу Вашему. До свидания.
Где Осипов? Не попал ли он в число друзей моих, которым было запрещено всякое сообщение со мною? Храни его Господи. Т. Шевченко".
Кончив читать, Нечипуренко аккуратно сложил письмо друга, поцеловал его и уложил все снова на место. А Онищенко сидел, весь отдавшись осмыслению того, что прослушал. Путь к Богу сложен, горист, но какой определенный и блаженный. Страданиями человек приходит к истине.
- Ну, - сказал Онищенко, - давай вместе воздадим славу Богу нашему, и ты будешь спать. А я потом еще посижу, попишу за столом, за которым Тарас писал "захалявные" свои книжечки.
Солдат, укрывшись одеялом, скоро уснул, а Иван еще долго писал дневниковые записи. Всю дорогу, не совсем регулярно, но сочно описывал он свою жизнь в пути. И слал почтой в родную Основу дорогой тете Кате. Пусть знаю! простые люди, что он жив, здоров, Господь сопутствует ему.
Уже совсем рассвело, когда Онищенко вышел из ворот Орского укрепления. На востоке небо полыхало пламенем поднимающегося светила. На душе у Ивана было сложное чувство печали и радости. Но радость была сильнее. Он любил Бога, людей, все живое, и в этом была жизнь.
