Семья стояла и смотрела вслед страшной процессии. Тетя Катя поддерживала мать. Когда зашли в комнату, мать упала на постель и беззвучно заплакала. Тетя Катя опустилась на колени возле нее и тихо ласкала сестру. Отец сел на стул, голова его склонилась на грудь, он тоже заплакал. Все, что так мужественно и долго сдерживалось, все прорвалось наружу. Потом Федор поднялся, запряг дрожки и, простившись со всеми, оставляя их на попечение тети Кати, поехал догонять сына. Версты за две от села он нагнал идущих. Конвой остановился.
- Его высокоблагородие сказали... - начал Федор, но верховой прервал его:
- Знаем, нам сказали. Сади его.
Конвойные помогли Ивану сесть на дрожки - в кандалах ногу на ступеньки поднять было нельзя - и сели сами. Один рядом с арестантом, другой - с Федором, и дрожки тронулись. Верховые конвойные поехали впереди.
Солнце стало пригревать, степь дышала ароматом трав, пели жаворонки. А по дороге ехали не труженики поля, а ехали люди с ружьями и саблями и везли другого, такого же человека, рожденного, как и они, для труда и любви, везли в тюрьму, в неволю, на мучения и страдания.
Долго ехали молча, каждый отдавшись своим невеселым мыслям. Когда верховые отъехали немного вперед, Федор попросил:
- Вы ему хоть руки развяжите глаза протереть, картуз поправить.
- Та можно. Цэ можно, - сказал сидящий рядом с Иваном и, положив ружье на колени, развязал ему руки.
- Ты что, евангелист? - спросил другой конвойный.
- Это что значит, что вы все время молитесь? Рассказывают, когда не приди к ним, они на коленях и молятся.
Иван улыбнулся и повернул голову, без злобы посмотрел на спрашивающего:
- Да, мы евангелисты. Мы молимся, как и все должны молиться, но не все время на коленях. А вы молитесь?
- Молюсь! - сказал конвойный. - Каждое утро и каждый вечер, перед святой иконой и с крестным знамением.
- И хорошо делаешь, что молишься. Молиться надо непрестанно, всегда. Встаешь ли, идешь, трудишься или что другое делаешь - все время помнишь Бога, все время помнишь, что такое грех и что его нельзя делать. Живешь, как молишься. И молитва всегда, во всей жизни!
- Что-то ты чудное нам говоришь, - сказал конвойный. - А батюшка говорит: осени себя крестным знамением, низко поклонись святым и угодным будешь Богу и людям. Богу угождать нужно.
- Богу можно угодить и самой жизнью. Если бы ты так молился, то может и не пришел бы вот так вести меня в кандалах в тюрьму. И пристав не приказывал бы тебе. И жили бы мы в трудах и в такой молитве - слава Богу, как... - Иван посмотрел вверх, где вился жаворонок, - жили бы вот так, как птица поет, славит Творца своего!
Становилось жарко. Солдаты положили ружья сзади дрожек и расстегнули воротники. Теперь похоже было, что едут просто люди и мирно разговаривают о чем-то важном и хорошем.
- Может, кандалы снять? - участливо спросил один.
- Не надо, - сказал Федор, - у вас свой порядок есть. Спасибо вам и за то, что вы позволили нам ехать, руки развязали. Бог вам воздаст за все доброе.
К вечеру села стали попадаться чаще, приближались к Николаеву. Встречные: и пешие, и конные, и на подводах - внимательно всматривались в странников на дрожках и качали головами, иногда крестились. Вдруг Иван услышал голос: "Это же Ивана повезли Онищенко!"
Скоро показались фабричные трубы города Николаева. Когда уже совсем стемнело, они подъехали к тюрьме и там переночевали.
Когда отец на дрожках уехал догонять конвой, тетя Катя увела плачущую мать в дом. Надя долго стояла у ворот, не смея рыдать и кричать от горя, как ей хотелось. Только слезы заливали лицо и сдавливало горло от боли, от слез.
И вдруг она рванулась с места и побежала в ту сторону, куда скрылся конвой. Она не знала, что отцу разрешено было везти Ивана, думала, что Ваня идет и будет долго идти так, со связанными руками ив кандалах. И она побежала, чтобы помочь брату, упросить конвой развязать ему руки, не относиться к нему жестоко...
Когда она бежала по селу, люди оглядывались, останавливались, жалели ее и говорили, что бесполезно просить этих стражников; они не развяжут, им не велено, да они и жестокие. Но Надя не хотела это понимать. Она хотела помочь, облегчить страдания любимого брата. Она бежала, потом стала идти. Шла и плакала, босая, голодная, усталая, еще почти дитя годами, но взрослая сердцем. На дороге никого не было видно, а ей надо догнать, во что бы то ни стало догнать.
Хотелось пить. Справа от дороги виднелся хутор: напиться бы воды. Она повернула к нему и вдруг заметила, как от хутора отделилось несколько больших собак, которые с лаем во всю мощь побежали ей навстречу. Она повернула и побежала в другую сторону, босая, по колючей траве. Собаки настигали ее. Она напрягала последние силы, но спасения от собак не было. Она хотела оглянуться, но споткнулась и упала. Закрыв голову руками, она притихла, ожидая, что сейчас собаки начнут рвать ее на части, и стала молиться:
