- Господи, спаси меня! Господи, помилуй, спаси душу мою! Собаки подбежали, походили вокруг вздрагивающего тела, постояли и побежали к хутору. Возможно, кто-то заметил происходящее и позвал их. Надя поднялась, вся дрожа от испуга, а возможно, и от холода. Солнце уже зашло, и стал накрапывать дождь. Что делать? В другой стороне от хутора в поле стояла прошлогодняя скирда соломы. Девочка добралась до нее, напрягая последние силы, сделала себе норку и забралась в нее. Стало тепло. Она согрелась, прошептала молитву и крепко уснула.
И приснилось Наде, что она ангел, имеет крылья и летит, догоняет конвой, который ведет связанного брата Ваню. Летит легко, свободно, и нет боязни людей, ни собак хуторских. И вот видит она: внизу по дороге идут конвойные, а на телеге везут гроб. Там, наверное, ее Ваня. Она опускается на гроб. Он открыт, и в нем кто-то лежит, весь перевязанный цепями. Не встречая препятствий, она, ангел с крыльями, распутывает цепи, воскрешает лежащего и выводит его из окружения. И говорит ему слова, слышанные свыше: "Иди и делай все во славу Иисуса Христа!" Но это не Ваня, это молодой юноша, которого она не знает. И она торопится, летит дальше: где же Ваня?
И опять впереди видит целую толпу связанных людей, мужчин и женщин. Они окружены несметным количеством воинов, охраняющих их. И она бросается вниз, в гущу. Вани не видит и начинает развязывать всех подряд, срывает цепи, проволоки, и люди радуясь выходят из окружения. И всем она снова повторяет: "Иди и делай все во славу Иисуса Христа!" И все идут. Воины падают ниц, а она летит еще дальше, ищет Ваню. Помочь ему надо. А впереди еще большая масса связанных, она устремляется к ним, но оттуда летят ей навстречу много стрел. Одна попадает ей в ногу, ей становится холодно. Она ощущает боль в ноге и просыпается.
На дворе рассвело. Солома, закрывавшая вход в норку, вывалилась, и ее босая нога мерзнет. Надя выбралась из скирды, обрадовалась показавшемуся солнцу и пошла обратно домой. Было грустно, что она не догнала Ваню, но сон захватил все ее мышление. Она восприняла его как предназначение от самого Бога стать ангелом света, благовестником, сменить ушедшего брата.
Это откровение придало ей сил двигаться. К полудню она пришла домой, где в большой тревоге ее ждали мать и тетя Катя. Рассказанный ею сон они все приняли серьезно, как повеление, как назначение.
- Теперь, Надя, я посвящаю все мои силы и оставшиеся годы на подготовку тебя на дело Ивана. Да будет на все Его святая воля...
Конвой с арестантом переночевали в тюрьме города, а утром, выпив тюремного кипятка с пайкой хлеба и куском сахара, Иван под конвоем снова вышел пешком из города, чтобы идти дальше по назначению в Херсонскую тюрьму. За городом их уже ждал Федор, переночевавший на постоялом дворе. Снова Ивану помогли сесть в кандалах на дрожки и снова ехали, разговаривали, удивлялись тому, что происходит, и смирились перед непреклонностью закона. А основным требованием закона было строго выполнять приказания начальства и делать это в соответствии с уставом. А Онищенко, вытащив развязанными руками из кармана Евангелие, читал им о вечном законе любви и милосердия. И верил, что семена добрые падают на почву и в свое время дадут плод.
К Херсону подъезжали не торопясь, отец упросил их разрешить въехать в город, когда уже стемнеет, чтобы подъехать как можно ближе к тюрьме. Так и поступили. Не доезжая до тюрьмы, остановили лошадь, связали арестанту руки, конвойные взяли ружья наперевес, передние на лошадях первые подъехали к тюрьме и постучали в ворота. Федор остановил лошадь за углом, шел сзади, с трудом сдерживая рыдания. Когда внутри послышался лязг открываемых запоров, Федор подошел к Ивану и они трижды поцеловались.
- Хватит, - вполголоса сказал конвоир, зная, что такое прощание есть нарушение устава. Но закон Евангелия выше человеческих законов. И два человека смогли сказать друг другу "до свидания". Раскрылись ворота, в них въехали на лошадях конвойные, зашел гремя кандалами Иван Онищенко, за ним два стражника, и железная дверь с визгом закрылась.
Федор Петрович стоял, долго-долго смотрел на железные ворота и шептал: "До свидания, мой дорогой и любимый сынок. Наверное, навсегда. До свидания, мое дорогое дитя. О, кто бы дал мне источник слез? Я бы плакал день и ночь". Но когда горе превышает боль и чувства сердечные, тогда слезы иссякают и больше не льются.
Вот уже совсем стемнело, Федор снял картуз и, повернувшись в сторону вновь выстроенной Херсонской тюрьмы, поднял голову и стал молиться: "Господи, благослови этот дом, куда вошел мой сын. Христос, Спаситель мой, пошли помощь Твою сыну моему и дай ему силы проповедовать имя Твое. И пусть в этом деле будет радость его, и утешатся наши сердца".
