После молитвы Федор пошел к своей лошади и поехал, не беря вожжи в руки. Лошадь повернула в обратный путь, а куда - он и сам не знал. Ехал он почти всю ночь и все шептал: "Ваня, Ваня, сын мой дорогой. Я больше никогда не увижу тебя здесь на земле. Господи, дай нам встретиться с ним в радостной Твоей обители, чтобы и это горе было позабыто".
Этими словами Федор Петрович закончил горячую молитву, сказав: "Да будет во всем воля Твоя, Господи". Утешился в молитве и поехал дальше по дороге.
Как темные заплаты на светлой одежде, так разбросаны по планете тюрьмы. Вокруг бурлит жизнь: люди селятся, трудятся, родят и растят детей, радуются солнцу, понимают, что хорошо уважать других людей, считать законной свободу ближнего, право жить по требованию совести, сердца. А тюрьма - место содержания людей в неволе, с отнятием у них права любить, трудиться, радоваться жизни, выстроена теми же людьми и потом стоит, внешне мертвая, лишенная жизни, страшная по-своему противоестественному назначению.
Так стоит Херсонская тюрьма, построенная за городом на большой возвышенности. Может вначале показаться, что это учреждение построено для чего-то достойного. На стороне, обращенной к городу, на двух возвышенностях установлены по шесть колонн, каждая толщиной в два аршина. Между каждой шестеркой колонн находятся парадные двери, торжественно украшенные надписями о том, что здесь находится губернский суд, канцелярия высшего судоустройства его императорского величества. И только находящиеся посредине ворота, охраняемые стражниками с ружьями, раскрывают тайну и говорят, что здесь НЕВОЛЯ, здесь проявляется насилие одного человека над другим.
Из-за высоких кирпичных стен видны верхние этажи трех- и четырехэтажных корпусов с небольшими зарешеченными окнами, а по всем четырем углам высятся круглые сторожевые вышки, напоминающие своим видом восточные минареты.
Как схваченное тисками, защемило сердце Ивана, когда железная дверь закрылась за ним. Все свершающееся противоречило закону любви, установленному Богом от начала творения.
Конвойные солдаты провели арестанта в приемное отделение, где с него сняли кандалы и передали тюремщикам дело Онищенко Ивана Федоровича, рождения 1830 года, украинца, жителя с. Основы, Херсонской губернии, обвиняемого в смуте против православной церкви и государственного устройства. Взяв с собой кандалы, в которых привели арестанта, они ушли.
Один из надзирателей стал водить арестанта из комнаты и комнату, где его спрашивали, записывали что-то, раздевали, осматривали его самого и его вещи и снова записывали, стригли, водили в баню, прожаривали белье и, наконец, втолкнули в каменный мешок, размером аршин на аршин, где можно было только присесть на узкую доску в задней стене. Только в малую отдушину потолка проникал слабый дневной свет.
Иван присел и задумался. Сердце успокоилось, но было щемящее чувство горечи.
Надзиратель, перебирая содержимое сумки, где кроме белья было и его маленькое Евангелие, подарок отца, отложил книгу в сторону и, уходя, забрал с собой. На протест-просьбу арестанта он коротко ответил: "Не велят".
"Не велят, - думал с тоской Иван, - не велят иметь при себе хлеб жизни, а что дороже?"
Открылась дверь, и к нему протянулась рука с пайкой хлеба:
- Бери.
Но у Ивана не поднялась рука взять хлеб. Неожиданно для себя он сказал надзирателю, стоявшему у входа с хлебом в руке:
- Скажите начальнику, что я не возьму в руки хлеба, пока не отдадут мне отобранное Евангелие. Оно - хлеб мой и пища. Да и мой ли только?..
В голосе арестанта не было гнева, не было зла, была только боль и твердое решение. Надзиратель, видя твердость Ивана, тепло ответил:
- Хорошо, я скажу, - и тихо добавил, - отдадут они, не имеют на это право.
- Спасибо, - сказал Иван, тронутый участьем хлебореза.
Так просидел он часов шестнадцать, а может, и больше. Наконец открылась дверь, и появился другой надзиратель, лицо которого было каким-то отчужденным. В руке он держал пайку хлеба и Евангелие.
- Идем, - сказал он, подавая Ивану хлеб и книгу, - ты только не учись капать. Пропадешь здесь.
- Я и не капаю, - ответил Иван, - все можно отобрать, но эту Книгу - как можно так?
Надзиратель вывел его из приемного отделения и повел по двору. Слева и справа были высокие стены тюрьмы, а впереди стояли три высоких в несколько этажей корпусов, сложенных из красного кирпича. Сотни одинаковых окон, казалось, смотрели на идущих. Все они были зарешечены, и от одного взгляда на них становилось неприятно и тяжело.
Надзиратель прошел к крайнему корпусу, провел арестанта через тяжело открывавшуюся дверь и передал стражнику у входа.
- В сороковую, - коротко сказал он.
- Есть в сороковую, - также кратко ответил принявший и, отперев железную решетчатую дверь, повел его в середину здания.
