Странное, никогда не виденное ранее зрелише представилось Ивану. Середина здания была пустая, как сердцевина вычищенной от семян дыни. Вверх по стенам рядами располагались неширокие железные балконы с перилами, за которыми находились десятки дверей. С каждого этажа донизу спускались широкие железные лестницы.
- Идем за мной! - приказал надзиратель и пошел по лестнице на второй этаж. Иван последовал за ним, с трудом превозмогая боль от натертой кандалами раны. На площадке надзиратель передал его надзирателю второго этажа и тоже сказал:
- В сороковую.
Сороковая была камерой политических заключенных, находившихся под следствием.
Было время обеда, по площадкам разносили бачки с супом, и надзиратель был занят. Приняв нового арестанта, он некоторое время велел ему постоять в углу, где за загородкой стояли веник, совок и лежала тряпка. Потом провел его к камере, отпер дверь и впустил туда. В эту камеру еще не вносили суп, и все ждали, стоя с мисками посреди камеры. Приход новенького не вызвал радости.
- Ждем суп, а дали супоеда, - с досадой сказал чей-то голос в глубине камеры.
Иван же обрадовался живым людям. За время нахождения среди надзирателей, холодных очерствевших людей, он истосковался по равным себе, по простоте и человечности. Он посмотрел на всех, кто был в камере, и сказал звонким и добрым голосом:
- Мир вам, добрые люди!
От этого приветствия как свежим ветерком повеяло. Гул голосов смолк, и все с интересом и любопытством стали осматривать нового товарища.
- За что? - с участием спросил рядом стоявший худой человек.
Иван молчал. Участие тронуло его сердце, и на глазах показались слезы. К нему подошел с миской в руках плечистый, лет сорока, стриженный, голубоглазый человек, староста камеры. Положив широкую ладонь на плечо вновь прибывшего, он произнес свою, видимо, любимую фразу:
- Так они и жили, дом продали, ворота купили, в тюрьму жить пришли!.. - и мягко добавил: - За что? А за что мы все сюда приведены? Вижу по глазам: за правду-матку...
- Я евангелист, - открыто сказал Иван и прошел к нарам.
К двери подтащили суп, и староста велел втащить бачок в камеру. В ней было пятьдесят человек, и все уже стояли в очереди. Супораздатчик, надзиратель в белом переднике, открыл бачок и мерным черпаком стал наливать суп в подставляемые миски.
- Один, два, три... - считал он, а за ним повторил счет и староста, стоя рядом.
- Пятьдесят, - сказал он и остановился.
- Только что привели пятьдесят первого, - староста велел подошедшему Онищенко подставить свою миску.
- А теперь мне и дежурным, - сказал он, сам подавая одну за другой три миски.
В сороковой камере всегда был порядок, счет вели честно, и супораздатчик охотно налил добавочно три миски, зачерпнув со дна погуще. Дверь закрылась, и все принялись есть: кто за длинным общим столом, кто у себя на нарах.
Онищенко поставил свою миску на стол и положил около нее пайку хлеба:
- Кто хочет - ешьте, я не могу, не буду пока есть, - сказал он и, отойдя, сел на нары. Он и в самом деле не хотел, не мог сейчас есть. Появилось определенное желание три дня не есть, поститься, дать возможность духу прийти в себя, понять, определиться. Дать место Божьему Духу укрепить его в новой обстановке с этими посланными ему людьми.
- Вы ешьте, - участливо сказал молодой человек, подойдя к Ивану и поглядывая на его миску и хлеб.
- Нет, ешь ты. Я потом буду есть, сейчас не могу, не буду.
- Спасибо, - ответил юноша и взял со стола миску.
- Ты хлебом-то поделись, - укоризненно сказал старик, сидевший за столом.
- Возьмите, - ломая пайку на четверых и беря себе четвертушку, сказал юноша.
- Вот так-то верно! - одобрил старик, принимая хлеб.
Дверь снова открылась, и надзиратель в белом переднике внес и поставил на стол большую кастрюлю с вареной рыбой и тарелку с сахаром.
- Здесь на пятьдесят одного человека, - сказал он, закрывая за собой дверь.
Когда поели, и дежурные стали мыть посуду и ложки, к Ивану подошел староста и указал на нары в углу.
- Ты полезай туда. Там лежит старик, он все молится, и около него есть свободный матрац. Подушку возьми у меня, у меня их три.
В камере вдоль двух стен были устроены деревянные нары, на которых размещались арестанты. У каждого был матрац и подушка, набитые травой или соломой. Одеяла выдавались только зимой. Сейчас было лето.
Онищенко разделся, залез на нары и на четвереньках добрался до старика з углу. Около него и в самом деле было свободное место и лежал матрац. Староста бросил туда и подушку. Слегка вымостив свое место, Иван положил под подушку башмаки и сумку и лег, укрывшись сермягом. Он устал и хотел прийти в себя, отдохнуть. После обеда улеглись все, и вскоре камера стихла.
