Акимов, с которым они по-прежнему часто встречались, поднял разговор о том, что театру надо эвакуироваться и что Шварцу было бы правильнее присоединиться к труппе. В это время писателю уже самому хотелось уехать – главным образом потому, что его мучила бессмысленность положения. Друзья, приезжающие с фронта, рассказывали, что в Ленинграде положение гораздо хуже, чем на передовой, где ясны обязанности каждого. Заниматься в блокадном городе Шварцу было уже нечем, на радио его приглашали всё реже. Вместе с тем в силу обычной мнительности ему казалось, что за пределами Ленинграда он и вовсе никому не нужен, неизвестен и неприспособлен. Ему представлялся его дом, растаскиваемый по лоскуткам, он чувствовал вину перед оставляемыми им кошками Пышкой и Венькой, уход за которыми был поручен за плату директорше столовой.
В начале декабря Шварца вызвали в Управление по делам искусств и сообщили, что на днях он вместе с Театром комедии выезжает из города. Чтобы подготовиться к эвакуации, Шварцы начали за бесценок распродавать фарфор, который Екатерина Ивановна собирала до войны, а также белье и другие вещи. По вечерам у них дома организовывалось что-то наподобие ярмарки. Лимит багажа для эвакуируемых составлял 10 килограммов на человека. Евгений Львович решил взять с собой пишущую машинку и те рукописи, которые были у него в работе, а дневники, которые вел с юности, и остальные рукописи сжег.
Последний вечер Шварцев в Ленинграде был похож на дурной сон. Зная, что уже в пять утра следующего дня супруги должны явиться к Александрийскому театру, к ним приходили многие знакомые. Было известно, что Шварцев эвакуируют в Киров, где жила к тому времени дочка Евгения Львовича и где находился Наркомпрос. Художники Тырса и Гринберг зашли поговорить о необходимости эвакуировать Детгиз, и Евгений Львович решил, что в день приезда обязательно пойдет к наркому просвещения Потемкину. Знакомые принесли груду писем с просьбой бросить их в почтовый ящик в первом же городе на Большой земле. С друзьями из радиокомитета говорили о том, какой замечательный журнал они вместе будут издавать после войны. В конце концов замученные проводами Шварцы почти перестали разговаривать.
На рассвете 10 декабря они отправились к Александринскому театру с длинным парусиновым чемоданом, который везли на санках. В чемодане были рукописи и самые необходимые вещи. Их провожали жена Николая Заболоцкого Екатерина Васильевна и драматург Евгений Рысс, с которым Шварцы очень сдружились в последние месяцы перед отъездом. Евгений Львович к этому времени настолько похудел, что друзья, заботившиеся о том, чтобы у Шварца в эвакуации был запас одежды, втиснули его в два костюма, а затем в драповое и зимнее пальто. Лететь им предстояло в составе так называемой профессорской группы – по итогам распределения эвакуируемых Шварцы не попали в состав труппы Театра комедии.
После суток, проведенных на аэродроме Ржевка в составе самой разномастной публики, Шварцев наконец пригласили в китообразный зеленый самолет «дуглас», на крыше которого был установлен пулемет.
«С непривычной быстротой понеслись под нами леса, – вспоминает Шварц. – Истребители пристроились к нам, закружились на флангах. Сколько времени были мы в пути? Не знаю. Я уснул внезапно и проснулся от тишины – мы снижались на аэродроме в Хвойной. С аэродрома доставили нас на грузовиках в какое-то здание – видимо, бывшую школу. Сложив вещи в углу какой-то залы с хорами – так мне чудится сейчас, мы, профессорская группа, отправились обедать. Нам дали по большой тарелке горохового супа, но без ложек. На них была очередь. Но между столами бродили со скромным видом мальчик и девочка – местные жители. Они предлагали ложку напрокат, за рубль. И мы поели впервые после вечера 9-го числа, когда пили дома чай. После глубокой тарелки густого горохового супа мы почувствовали, что сыты, что не могли бы съесть больше ни ложки. А тут подошли к нам раздатчицы, и мы получили полтора килограмма хлеба. Это был настоящий, не блокадный, легкий хлеб. Полтора кило – почти целая буханка. Мне показалось, что это ошибка».
Так они пересекли кольцо блокады. Из Новгородской области им предстоял путь в поезде, в который, кроме эвакуированных из Ленинграда, набилась еще толпа народу, так что в общей сложности в их теплушке оказалось не меньше пятидесяти человек, не считая грудных детей. Всё это казалось Евгению Львовичу не имеющим к нему отношения. Чувство Большой земли и свободы у него никак не появлялось. Он понимал рассудком, что кольцо смерти разомкнуто, но еще не верил, что началась новая жизнь, что они спасены.
