В Ленинград они приехали до такой степени ошеломленными и усталыми, что легли спать, не слушая сирен и отдаленного грохота зениток. Дни были тоскливыми, ясными и жаркими. Было душно, окна оставались открытыми на ночь, а в шесть утра будило радио – речи, марши, марши и речи… Вскоре началась эвакуация из города. Шварцы отказались выехать с Новым ТЮЗом, хоть и уложили было вещи. Отказались присоединиться и ко второму эшелону беженцев… «Потом, много лет спустя, – вспоминал писатель Александр Штейн о послевоенном разговоре с Евгением Львовичем, касающемся его отказа эвакуироваться в первые месяцы блокады, – как-то он сказал мне сдержанно, нисколько не приподнято, не патетически, что счастлив тем, что не уехал тогда из Ленинграда: “Никогда бы не узнал того, что узнал. Не жалею и ничего не отдаю”».
Война застала их без копейки денег. Авторские платить перестали. Евгению Львовичу удалось получить небольшую сумму взаймы, и этот займ стал единственным источником средств к существованию в первые недели войны.
При описании первых дней войны в дневнике Шварца не раз встречается упоминание об обреченности города. Это ощущение вместе с чувством «смертной тоски» не покидало его в первые недели войны, и тогда у него началась нервная экзема.
Однажды утром Евгений Львович по радио услышал Сталина, который непривычным дрожащим голосом называл всех слушателей «братья и сестры». Слышно было, как стучит графин о стакан – вождь пил воду. Сталин призвал к созданию народного ополчения, и все пошли записываться. Записался и Шварц в Союзе писателей у Кесаря Ванина, ответственного за формирование списков. «Евгений Шварц вошел, сцепив руки за спиной, – вспоминает присутствовавшая при этом писательница Вера Кетлинская, – и сказал коротко: “Записывайте. Шварц Евгений Львович”. Записывать его не хотели – все знали, что он далеко не здоров, что он плохо владеет пальцами. Его стали убеждать, что он не сможет держать винтовку, не сможет стрелять. – “В армии не только стреляют из винтовки. Я могу пригодиться. Я не могу иначе. Вы не имеете права отказать мне”. – Ему не посмели отказать. Когда он расписывался, он каким-то сверхусилием воли заставил свои пальцы не дрожать и, поставив подпись, с торжеством огляделся, сказал “спасибо” и быстро вышел».
Это проявление отчаянной храбрости характерно для Шварца, которому в обычной жизни совсем не была свойственна твердость в поступках. Однако храбрость неизменно возникала в критические минуты – такие, как необходимость вступиться за невинно осужденных друзей или по зову сердца записаться в народное ополчение.
«И вот, – рассказывает Евгений Львович, – я уже получил приказ явиться в Союз к такому-то часу с кружкой и ложкой. Мне было 45 лет, чувствовал я себя здоровым. Призраки молодых, убиваемых ежедневно, тревожили совесть. Я спешил в Союз, смущенный одним – предстояла новая жизнь, которую я не мог себе представить».
В Союзе писателей Шварца ожидала отмена приказа – решением обкома группа писателей поступала в ведение радиовещания. Ошеломленный, он вернулся домой. Первая мысль – о том, что он не сможет работать на радио так, как это нужно.
На 5 июля была назначена эвакуация детей писателей. Сборным пунктом был Дом писателей. «Я зашел за Наташей с утра, – пишет Шварц. – Всё уже было собрано у них. Мы собрались в путь. В последний миг вбежала Наташа в ванну и, плача, впилась поцелуем в полотенце. Прощалась с домом, с детством. Я был неспокоен. И когда Наташа стала, чего не случалось с ней раньше, грубить бабушке, то я, тоже в первый раз в моей жизни, прикрикнул на нее и схватил за руку так сильно, что остались синяки от пальцев. Наташа ужасно удивилась и спросила: “Папа, что с тобой?” И вот привел я их в Дом писателя, и узел с фамилией “Наташа Шварц” лег на горы других».
Когда Наташа встретила знакомых девочек, Евгений Львович пошел бродить по Дому писателя. Который раз в его жизни в налаженный быт врывался новый, ни на что не похожий, словно бы переламывающий или перетасовывающий старый… Но, как ни странно, чем ближе был отъезд, тем легче становилось у него на душе. Вот детей распределили по вагонам. Наташа сидела на верхней полке, упираясь ногами в противоположную, и весело разговаривала с папой… Когда состав тронулся, Наташа, только что весело смеявшаяся, вдруг закрыла лицо руками и уткнулась в колени. Евгения Львовича долго преследовало воспоминание об этом. Но с вокзала он возвращался более бодрым – уязвимость стала меньше.
Дня через два после этого уехала и Мария Федоровна. Учреждение, в котором работал ее младший сын Валентин, перевели в Свердловск, ему дали там квартиру, и Мария Федоровна решилась ехать. Евгений Львович увидел мать за стеклами машины, в которой она уезжала, строгую и сосредоточенную, в последний раз в жизни. С ее отъездом чувство ответственности у Шварца уменьшилось еще больше.
