В сущности, пьеса «Далекий край» повествует о том, как чужие и малознакомые люди способны стать близкими и родными и объединиться в одну большую сильную семью, о том, какую огромную ценность имеет человеческое тепло и как нужны друг другу люди. Шварц показывает этой пьесой, что вовсе не обязательно находиться в эпицентре военных действий для того, чтобы быть нужным своей родине и быть в состоянии помочь ей – ведь фронт на войне у каждого свой.
В середине сентября, когда пьеса была окончена, Шварц вновь был приглашен в Москву, где в итоге был подписан договор на госзаказ сценария по «Далекому краю». Евгений Львович разослал пьесу во все детские театры, и уже 13 марта 1943 года газета «Литература и искусство» писала о премьере спектакля «Далекий край» в Зеленодольске, где в то время находился московский ТЮЗ: «Спектакль… получил широкую популярность в школах, ремесленных училищах и у взрослых зрителей. Местные школы организовали коллективные просмотры и обсуждения». За премьерой «Далекого края» в Зеленодольске последовали постановки и других центральных детских театров в эвакуации – ленинградского ТЮЗа в Пермском крае и Нового ТЮЗа Бориса Зона в Новосибирске.
После возвращения московских театров в столицу «Далекий край» продолжил свою активную жизнь на сцене. «“Далекий край”, – писали в июне 1944 года в газете «Литература и искусство» театральные критики Татьяна Бачелис и Анна Образцова, – единственная в Москве постановка на современную тему, рассчитанная на детей среднего возраста… Два детских театра дали очень различные спектакли на одном и том же драматургическом материале, несходные по трактовке основной темы и образов, по оформлению и стилю.
Просто и реалистически-камерно оформлен спектакль в Центральном детском театре. Густой зеленый лес; скромный деревянный домик; светлая, скупо обставленная комната. В спектакле отсутствует музыка, нет внешних эффектов. И бесспорный центр этого спектакля – образ Лени (артистка В. Сперантова). Огромные, не по-детски серьезные глаза, худенькое бледное лицо с жесткой складкой у замкнутого рта, редкая улыбка – таким запоминается Леня… Мастерски раскрывает Сперантова драматическую борьбу в душе Лени между любовью к товарищам, руководителям, братишке Мише и неизменно берущим верх стремлением быть на фронте…
<…> По-другому звучит эта пьеса в ТЮЗе. В отличие от скромного и лаконичного оформления в Центральном детском театре, спектакль ТЮЗа внешне оригинален и праздничен. <…> Эрмитаж, граниты Невы, памятник Петру, Петергофские дворцы проплывают в экранной неясной дымке, как в дымке детского воображения. <…> Ленинград присутствует в спектакле как победитель. Пьесу театр показал так, что зритель ощущает сегодняшнее торжество любимого города. <…>
В ТЮЗе Леня – артистка Ю. Юльская – не юноша с цельным, сильным характером, как у Сперантовой, а романтически порывистый мальчик, ребенок… Его характер, действительно, формируется на глазах у зрителей… Он хотел быть полноценным участником борьбы, и он стал им на наших глазах…». Таким образом, спектакль был принят зрителем и оказался крайне востребованным.
Но вернемся в Киров осени 1942 года, когда Евгений Львович рассылал в детские театры сценарий спектакля по пьесе «Далекий край». В разговорах с Екатериной Ивановной они всё чаще обсуждали возможность смены места жительства. Новосибирск и Архангельск, куда звали Шварцев Борис Зон и Юрий Герман, были слишком далеки от тех краев, куда приводили Евгения Львовича мечты и воспоминания юности. И в этот момент снова напомнил о своем приглашении в Сталинабад Николай Акимов. Его открытка от 29 сентября 1942 года подтолкнула Шварца к скорейшему продолжению работы над пьесой «Дракон», содержание которой он уже обсуждал с Акимовым: «Мы с театром в Сталинабаде на всю зиму. Как Ваши планы на приезд? Здесь трудновато с квартирами, но жить можно. Немедленно сообщите телеграммой планы и состояние пьесы. Если готова – шлите. Пишите подробное письмо о делах и планах. Готовиться ли к Вашему приезду? <…> Жду вестей, целую, Ваш Н. Акимов. Обратный адрес: Сталинабад, главпочта, до востребования».
В результате Евгений Львович почти решился на переезд, но о прогрессе с «Драконом» хранил молчание. Вот его ответ Акимову: «Дорогой Николай Павлович! <…> Я мечтаю переехать в Сталинабад, встретиться с Вами и почувствовать, наконец, что люди еще остались. Мечтаю об этом давно. Мешало одно обстоятельство – дочку со мной не отпускают, а оставлять ее по некоторым причинам страшно. Почему именно – писать нет мочи. Это дела семейные, да еще чужой семьи… Во всяком случае сидеть на месте я больше не могу. Комната у меня здесь приличная, тепло, работаю я много, ем не так много, но всё-таки ем, и тем не менее просто мечтаю о побеге. Потому что иначе я погибну от умственной дистрофии.
