Этот фильм не стал вершиной творчества его создателей, но пользовался большим успехом у зрителей и критиков. Знаменательными в этой связи можно назвать слова бельгийской антифашистки, депутата парламента Изабеллы Блюм, при вручении ей в Кремле Сталинской премии мира 9 июля 1954 года: «Наше детство питалось вашими сказками, так же как сказками братьев Гримм и Перро. Наши дети по-прежнему вас читают, но читают иначе, чем мы, потому что они живут в другую эпоху. Они хорошо знают героев ваших фильмов и книг. Они идут в школу вместе с Марусей из чудесного фильма “Первоклассница”».
Киносценарий «Первоклассницы», выпущенный Госкиноиздатом в 1947 году отдельной книжкой, позднее был доработан Шварцем и подготовлен к печати как повесть. Перед выходом фильма отрывок из нее был напечатан в журнале «Мурзилка», а впоследствии повесть несколько раз издавалась «Детгизом» и «Учпедгизом» и была переведена на иностранные языки. Эти издания очень поддержали Евгения Львовича материально в конце 1940-х – начале 1950-х годов, когда у него практически не было новых публикаций и не шли театральные постановки по его произведениям.
В 1946 году Николай Заболоцкий, освободившийся из лагеря, добился разрешения жить в Москве, через некоторое время был восстановлен в Союзе писателей и смог снять комнату в писательском поселке Переделкино.
Помимо близкой дружбы, Заболоцкий был очень созвучен Шварцу и в творчестве. Его восприятие литературы, его отношение к жене, многие аспекты его мировоззрения находили самый непосредственный отклик в душе Евгения Львовича. Из целой плеяды учеников Маршака 1920-х он был одним из немногих, кто выжил после ареста и заключения. О его семье бережно и неустанно заботился Евгений Львович после ареста Николая Алексеевича.
Попрощавшись с Екатериной Васильевной Заболоцкой и ее детьми в Кирове весной 1942 года, Шварц встретился с ними через пять лет в Переделкине. Его воспоминания об этих послевоенных встречах с семьей Заболоцкого настолько нежны и пронзительны, что невозможно обойти их стороной в его биографии. «Наташа, поздоровавшись, всё поглядывала на нас издали из-за деревьев, – вспоминает Евгений Львович об их первой встрече в Переделкино. – Исчезла Наташа трехлетняя, исчезла пятилетняя, беленькая десятилетняя девочка, и та и не та, всё глядела на нас недоумевающе, старалась вспомнить. И Никита поглядывал. Этот улыбался. Помнил яснее. И Николай Алексеевич глядел на нас по-другому. И тот и не тот. И дома не снисходил к жене, а говорил с ней так, будто и она гений. Просто. Вскоре написал он стихотворение “Жена”, в котором всё было сказано. Всё, со свойственной ему силой. Долго ли, коротко ли, но прописали Николая Алексеевича в Москве. И Союз дал ему квартиру на Беговой. И вышел его стихотворный перевод “Слова о полку Игоревом” и множество переводов грузинских классиков. И заключили с ним договор на полное собрание сочинений Важа Пшавела. И он этот договор выполнил.
Приедешь в Москву, придешь к Заболоцким и не веришь глазам: холодильник, “Портрет неизвестной”, подлинник Рокотова – Николай Алексеевич стал собирать картины. Сервиз. Мебель. Как вспомнишь комнатку в Кирове, горы багажа в углу – чудо, да и только. И еще большее чудо, что Катерина Васильевна осталась всё такой же. Только в кружкé в Доме писателей научилась шить. Сшила Наташе пальто настолько хорошо, что самые строгие ценительницы удивлялись. И еще – повысилось у нее после всех прожитых лет кровяное давление. Сильно повысилось. Но она не сдавалась, глядела своими темными глазами весело и спокойно и на детей, и на мужа. Никита кончил школу и поступил в Тимирязевскую академию, где собирались его пустить по научной линии. Уважали. А Наталья училась в школе всё на круглых пятерках. Это была уже барышня, тоненькая, беленькая, розовая, темноглазая. И мучимая застенчивостью. С нами она еще разговаривала, а со сверстниками, с мальчиками, молчала как замороженная. И много, очень много думала. И Катерина Васильевна болела за нее душой. А Николая Алексеевича стали опять охватывать пароксизмы самоуважения. То выглянет из него Карлуша Миллер[86], то вятский мужик на возу, не отвечающий, что привез на рынок, по загадочным причинам. Бог с ним. Без этого самоуважения не одолел бы он “Слова” и Руставели и не написал бы множества великолепных стихотворений.
