Августовское партийное постановление заставило и Союздетфильм ужесточить требования к сценарию «Царя Водокрута». В конце августа Шварц уведомил киностудию о согласии доработать свой текст после его пересмотра. Представив в студию итог нескольких переработок сценария, в октябре Шварц получил новые замечания Союздетфильма. В рекомендациях указывают, что «изобразительный материал сценария распределен таким образом, что наиболее яркое, занимательное и действенное падает на сторону “зла”, а потому “противоборство солдата, его активная борьба со “злом” выглядит значительно бледнее и решено изобразительно менее интересно и изобретательно». Руководство киностудии дало понять автору, что «солдату должны помогать силы природы, что лежит в традициях русских сказок, его сугубо солдатские атрибуты (ружье, лопата и др.)», и что он должен быть «обладателем чудесных предметов. Например, сапог-скороходов, шапки-невидимки и т. д.». Заодно объяснялось, что «было бы правильнее, чтобы Марья-искусница, будучи взятой в полон, не покорилась бы Водяному, а активно боролась бы с его злыми чарами». «В сценарии явно не хватает сцены, – делится своими наставлениями руководство киностудии, – где бы она сопротивлялась “отуманиванию” и пыталась бы освободиться от неволи».
По мере получения новых и новых указаний такого рода Евгений Львович понял, что придуманную им сказку хотят превратить в нечто совершенно нелепое и неудобоваримое, и прекратил борьбу за сценарий.
В конце лета 1946 года Шварц по приглашению Николая Акимова находился в Сочи и по его настоянию (а заодно и под его присмотром) работал над новой пьесой для Театра комедии. Тематика пьесы должна была быть современной, и Евгений Львович задумал сюжет о преодолении тех испытаний, с которыми сталкиваются молодожены.
Однако трудно было заставить себя не думать о последних переменах в стране. «Только что произошло событие, тень которого всё сгущалась, – вспоминал Шварц, – решение о журналах “Звезда” и “Ленинград”. И мы отбрасывали мысли о том, каковы последствия этого решения для всех нас. Тоже невеселая работка… Но чувствовался мой любимый юг, море… <…> А однажды штормило, и купаться было нельзя. Я шел по берегу, а море равномерно шумело и накатывалось на камни, выбрасывая водоросли, обкатанные волнами деревяшки с давным-давно утопленных им кораблей… И вдруг я почувствовал себя муравьем перед этим огромным, бесконечным, вечным морем, которое точно так же накатывало волны на берег тысячи лет назад, и будет таким же спустя еще тысячи лет. И кто я ему? Песчинка, живущая на его берегу одно мгновение, которое оно даже не замечает. И я ужаснулся – в библейском понимании этого слова…
Хоть и чувствовал я себя в те дни, как всегда на море, бессмысленно счастливым, но, словно звуковой фон, мешающий слушать по радио то, что ты любишь, обстановка мешала жить спокойно. Труппа бушевала не менее бессознательно, чем море, но менее величественно. Как всегда в тяжелые времена, вылезали на свет божий самые ядовитые неудачники и пристраивались к самым настойчивым склочникам и карьеристам. И я чувствовал, что это не только в театре, а и у нас в Союзе писателей. А из “Ленфильма” шли телеграммы, одна настойчивей и повелительней другой, требующие, чтобы я приехал и занялся переделкой “Золушки” в свете решений о журналах. Я ни за что не хотел ехать, чувствуя, что чем позже вернусь, тем здоровее будет обстановка. Но воспоминание о перепуганно-повелительном тоне телеграмм Глотова преследовало, как запах гари, впитавшийся в одежду. А Акимов настаивал, чтобы я написал пьесу очень быстро, он настаивал неотступно, чтобы пьеса на современную тему, крайне театру необходимая, была сделана мною в месяц. И я сидел за столом на длинной, во всю длину дома, широкой галерее за маленьким столиком и пытался писать. Жужжание ос, шум прибоя, сад некоторое время поддерживали ощущение счастья. Но скоро чувство неблагополучия брало верх. И я то начинал писать, то бросал и вспоминал, всё вспоминал…»
По дороге домой из Сочи Шварцы ненадолго остановились в Москве. Евгений Львович позвонил режиссеру Илье Фрэзу, от которого узнал, что ранее написанный им сценарий фильма «Первая ступень» забракован «в свете постановлений об искусстве». «Фрэз приезжает поговорить со мной, – вспоминал об этом эпизоде Шварц, – худой, смуглый, стройный, больше похожий на бедуина, чем на еврея. Как подобает кинорежиссеру, бодр и весел. Но в глазах выражение растерянное. Он в смятении, как мы все. И я предлагаю забыть сценарий “Первая ступень”, а подумать о новом, назвав его просто “Первоклассница”. На чем мы и расстаемся, с полной уверенностью, что у нас ничего из этого не выйдет…»
