Пятого марта 1957 года на худсовете студии картину единогласно одобрили, и 23 мая фильм с Николаем Черкасовым в роли Дон Кихота и Юрием Толубеевым в роли Санчо Пансы вышел на экраны, став первым цветным широкоэкранным стереозвуковым художественным фильмом киностудии. Картина вызвала множество положительных откликов в СССР, уже в следующем году завоевав на Всесоюзном кинофестивале несколько наград. Однако премии были вручены только за режиссуру и операторскую работу, в то время как работа сценариста не была выделена ни широкой прессой, ни жюри фестиваля. В большой статье Александра Аникста, посвященной «Дон Кихоту» и вышедшей в июне 1957 года в журнале «Искусство кино», было отмечено, что «перед сценаристом стояла труднейшая задача: вместить огромное идейное и художественное богатство великого романа в тесные рамки односерийного фильма» и что «решение этой задачи было найдено самое верное», но акцент автора статьи был главным образом сделан на режиссерской работе, на том, что именно «Г. Козинцев с подлинным мастерством решил труднейшую задачу экранизации грандиозного романа».
В полной мере литературное мастерство сценариста было оценено лишь его друзьями и коллегами-литераторами. «Вчера смотрел “Дон Кихота” и получил огромное наслаждение, – писал Шварцу Леонид Малюгин. – Это из таких впечатлений, когда хочется рассказать друзьям, немедленно звонить по телефону, писать письма. А главное – размышлять. Какая грустная вещь о том, как настоящий человек мечется по свету и все время натыкается или на надменных неискренних людей, или просто на свиные рыла. Твоя работа – первоклассная, слова отборные, литые. Мы пишем сценарии, как письма, а ты – как телеграмму, каждое слово – тридцать копеек! <…> Большое спасибо – это такое счастье прикоснуться к настоящему искусству…»
Так же горячо отозвался на выход фильма и искусствовед Исаак Шнейдерман. «Вышло так, что я почти одновременно узнал две Ваши вещи, – писал он Шварцу, – посмотрел дважды “Дон Кихота” и прочитал пьесу “Дракон”. Пьеса, по-моему, – вещь гениальная в полном смысле этого слова. Я был потрясен. Такие произведения не пропадают, ей жить и жить века, ее будут открывать заново и поражаться точности формул, выразивших сущность целой эпохи. Фильм глубоко взволновал меня и жестокой правдой своей, и добротой, в которой я узнал Вас, Вашу светлую человеческую сущность. Не сердитесь за эти слова, они – от сердца. Легко быть добрым, живя в облаке иллюзий. Но так видеть жизнь, быть таким трезвым – и сохранить веру в добро, это дано только большим людям. Или по настоящему простым людям, на которых вся жизнь держится. У Вас есть и то, и то, сердце простого человека, талант человека великого».
Меньше чем через год после начала работы над сценарием «Дон Кихота», в июле 1955 года, Евгений Львович переехал в новую квартиру дома номер восемь по Малой Посадской улице, неподалеку от Ленфильма. В том же доме жил Леонид Пантелеев, а через дом от них – Григорий Козинцев. «Двадцать один год прожил я на старой квартире по каналу Грибоедова, – вспоминал Шварц. – И всё чего-то ждал. Здесь вдвое просторнее. Три комнаты, так что у Катюши своя, у меня своя, а посередине столовая. Как это ни странно, почему-то не жалею я старую квартиру… Утром выходил, установил, что междугородний телефонный пункт возле. Три раза пытался дозвониться до Комарово, но напрасно. В ожидании пошел по скверу, который больше похож на парк со старыми деревьями, к Петропавловской крепости. Запах клевера. Воскресный народ. В доме еще непривычно…» В Комарове в это время жила Екатерина Ивановна, и с ней он спешил поделиться этой радостью.
Но с курением Шварцу пришлось расстаться. «Меня огорчает, – сказал он однажды Леониду Рахманову, – что я легко бросил курить. Значит, организм струсил, стал беречь себя. Предпочитает жить на коленях, некурящим, чем умереть стоя, с папиросой во рту!»
А вскоре, 10 августа, Евгений Львович слег с сильными болями в сердце. «Опять лежу, – записал он 12 сентября. – Спазм коронарных сосудов. Слишком много ходил в городе… Вечером ставили пиявки “на область сердца”. Впервые в жизни испытал я это удовольствие…» За несколько месяцев до этого у него уже был подобный спазм, но тогда боли в груди не были сильными, и, отлежавшись немного, Евгений Львович продолжил вести прежний образ жизни.
На этот раз дела обстояли хуже. Врач диагностировал инфаркт, и Евгений Львович понял, что доктор прав – сердце у него будто увеличилось и стало мешать, ритм был нарушен, и он чувствовал себя больным. Посещения любых гостей, кроме Козинцева, ему запретили. «Сегодня месяц и один день, как я лежу, – писал Евгений Львович Юрию Герману в сентябре. – Стал придумывать пьесу. Комедию. Скорее даже фарс. Все действующие лица – лежат. Называется “Инфаркт задней стенки”». Сочинительство оставалось одной из немногих радостей в этом новом состоянии.
