Переписку начал Григорий Михайлович, и вот фрагмент его письма Шварцу от 29 мая 1955 года: «Дорогой Евгений Львович, наконец, имею возможность написать Вам. Первая часть наших похождений была крайне неудачна. Приехали и выяснили, что жилья подходящего нет. Хорошо погуляв по городу, – нам стало ясно, что ехать так далеко не было никакого резона. Просто надо было снять угол в пивном ларьке на углу Кировского и Большого и жить там. Поселились в гостинице. Под окном, не умолкая, работала камнедробилка, каток и еще две-три машины неизвестного мне назначения, подобранные, очевидно, по принципу: давай, какая погромче!..
Отсутствие умывальника и тот сортир, описать который мог бы лишь Чиаурели (масштабный художник в эпическом духе)[98], с лихвой искупались двумя полотнами, украшавшими комнату: на одном (не зря!) были изображены розы, на другом нечто, до сих пор для меня неясное. Пять девиц подпрыгивали в воздух, делая грациозные жесты и глядя в сторону шестой фигуры, стоящей несколько сбоку. В этом варианте – это была тоже девица в трусиках. Я пишу “в этом варианте”, потому что если бы это была фигура, украшенная выпущенными наружу знаками мужского достоинства, – то сюжет был бы понятен.
Пишу все это потому, что думаю о судьбе “Дон Кихота”. Не произошло ли еще с ним нечто подобное?»
Первого июня Шварц в ответ на вопросы Козинцева о его здоровье сообщает, что, по мнению врачей, он пережил инфаркт и всё еще лежит. Поездку в Комарово врачи не разрешают даже в самом благоприятном сценарии, что очень его огорчает. Через несколько дней Козинцев в своем письме с присущим ему юмором утешает Шварца и сообщает, что получил копию симпатичного ему отзыва Державина на сценарий фильма. «Что же касается идеи о сумасшествии Дон Кихота (что его вызвало, кроме рыцарских романов?), – замечает Козинцев, – то она верна для самого Державина более, нежели для Сервантеса». С легкостью пишет он Шварцу о том, что его малолетний сынишка нашел сходство папы с трухлявым пнем, и после сердечных приветов подписывает письмо соответственно: «Ваш Г. Козинцев. (Трухлявый пень)».
«Дорогой Григорий Михайлович! – отвечает ему Шварц. – Ваши письма прелестны. Вы пишете так нарочно, чтобы я завидовал, а мне это запрещено. Сегодня со мной говорил по телефону Витензон[99]. Сообщил, что звонил в Москву, и в настоящий момент как раз идет у замминистра заседание по поводу “Дон Кихота”. Что ему, Витензону, сценарий нравится. И он надеется, что все будет хорошо. <…> Боюсь встречи с Сашей. Если он родного отца обозвал пнем, то что скажет обо мне! Пишите мне. Я очень скучаю. Целую Вас и все семейство».
«Дорогой Евгений Львович, – пишет Козинцев Шварцу 17 июня, – я старался Вас развлечь во время болезни и пробовал писать веселые письма. Теперь, по полученным мною сведениям, – сценарий одобрен и, увы, – юмор кончается. Как писали Ильф и Петров: “Кончается антракт и начинается контракт”[100]. Очень боюсь сокращений. Сделать их совсем не просто (тут я с Чирсковым[101] не согласен). Суть в том, что жанр сценария в сочетании приключений (которых не может быть мало) с трогательностью и комичностью центральных образов (что нельзя заразительно сделать в коротких кусках). Очень прошу Вас, если Вам это позволено, – подумать о плане сокращений. Мне кажется, что механическим изъятием дело не может ограничиться. Нужно в некоторых (наиболее недорогих для нас сценах) частях сценария придумать иной прием ведения действия, а не превращение диалога в культяпки. Мне было бы жалко, если бы сократилась история с клеткой и с возвращением домой.
Осла Санчо, которого по непонятной мне причине (м. б., он тоже испанист?) ненавидит Державин, – можно и пожертвовать, но это очень коротенькие сценки, а я чувствую, что сокращения необходимы значительные. Можно подумать о перенесении сцены голосов (после болезни) в последнюю сцену. Но это все дает очень мало.
Как Вам нравится такое начало картины: еще в темноте страшно взволнованный шепот: “Вы только подумайте, сеньоры, этот несчастный решил посвятить свою жизнь защите угнетенных и обиженных, – на экране появляется экономка, обращающаяся как бы к своим собеседникам и к зрительному залу, – и вы знаете, он отказался от своего имени Алонсо Кихано, и вы знаете, как он назвал себя?” И тут поет труба, и на экране появляется “Дон Кихот” и все пр. Это я пишу Вам без всякого убеждения в том, что в подобном начале есть нечто неслыханно прекрасное. А главное, выздоравливайте.
Надеюсь, скоро увидимся. Привет Катерине Ивановне.
Ваш Г. Козинцев».
