Человеческая злоба и хитрость резко отталкивают Евгения Львовича. Так, говоря о писательнице Ирине Карнауховой, он не только называет ее недоброй, капризной и темной, но и уточняет, что она «ухитряется обижать, и говорить неправду, и нападать чисто судорожно, как раз когда ее гладят, то есть дела ее идут хорошо».
Упомянув фамилию ветеринара Адаманис, встретившуюся ему в телефонной книжке, Шварц переходит к рассказу о своих кошках, которых он всегда воспринимал как «вошедших в семью». Про каждую из них он пишет целую маленькую историю, часто с печальным концом – кошку Васёнку утопил в пруду сосед по даче, «ошалевший от убытков, и налогов, и старости», Венечка (названный в честь Вениамина Каверина) и Пышка не пережили блокаду… С той же ироничной нежностью описывает Евгений Львович и собаку Томку, живущую у них в Комарове: «Вечно прячет и перепрятывает свои запасы, зарытые в грядках. Ей влетает за то, что она с корнем вырывает клубнику, но скупость пересиливает. То и дело появляется она с носом, черным от земляных работ».
Шварцу неприятны излишний практицизм и карьеризм. Вот как он пишет, например, о литературоведе Александре Морозове: «Этот до истеричности практичный, работящий человек либо работал, либо злобствовал и жаловался. В другом состоянии не приходилось мне его наблюдать. Разве только после получения Сталинской премии прибавилась еще одна черта: он стал иной раз поучать…» Отталкивающий Шварца практицизм Морозова проявился еще во время блокады, когда тот просил Шварца отдать ему своих кошек на съедение, говоря: «Я сконструировал аппарат, с помощью которого убиваю кошек без боли, мгновенно».
Рассказывая о музыке и музыкантах из своей записной книжки, Шварц делает отступление, чтобы поделиться собственными переживаниями по этому поводу: «Недавно вышли воспоминания современников о Толстом. И в них много рассказывается об отношении Толстого к музыке. В часы, когда он работал, никому не разрешалось играть на рояле. И сыну не разрешалось готовить уроки по музыке. Толстой не мог не слушать. Какова бы музыка ни была, он бросал работу и слушал. Вот что значит любить музыку на самом деле. Я, следовательно, был и этого дара лишен! И это прибавило к моей бессильной любви еще долю горечи. И безнадежности». За несколько лет до смерти Евгений Львович продолжал неустанно анализировать свою жизнь начиная с детских лет.
По мнению автора «Телефонной книжки», подлинный литературный талант является редкой драгоценностью для его коллег. Шварц называет лишь несколько имен среди «собратьев по перу» – тех, кто, по его мнению, высоко одарен. Так, Ольгу Берггольц Шварц называет «самым близким к искусству существом из всех», поясняя, что «со всем своим пьянством, и любовью, и психиатрическими лечебницами она – поэт». О творчестве Веры Пановой он пишет почти благоговейно: «Но вот происходит чудо: Вера Федоровна принимается за работу. <…> Божий дар просыпается в ней. Чудо, которому не устаю удивляться. Если и несвободна она, то лишь от влияний времени; тут надо быть богатырем. Но в целом владеет она своим искусством, как всего пять-шесть мастеров в стране. В каждой ее книжке непременно есть настоящие открытия». Вадим Шефнер, по мнению Шварца, писатель «особенный, драгоценный, простой до святости. Именно подобные существа и создали то явление, что называем мы литературой».
При всех трудностях отношений с «заклятым другом» Олейниковым Шварц называет его и обэриутов Хармса и Заболоцкого гениями: «Во всяком случае, именно возле них я понял, – пишет он, – что гениальность – не степень одаренности, или не только степень одаренности, а особый склад всего существа». Они навсегда остались вписаны в его телефонную книжку.
